Пока Потемкин рассказывал это, я стоял в коньках с другой стороны борта и слушал. Возможно, Игорь Борисович видел, насколько серьезно я воспринимаю рассказы Потемкина и понимал, что нельзя упускать возможность такого общения. Считал это настолько важным, что был готов отнять – и отнимал - тренировочное время у самого себя. Именно на льду, в момент работы над программой, а не где-нибудь в раздевалке.
Насколько велики были те жертвы со стороны тренера я понял значитально позже, когда сам стал работать хореографом с другими тренерами. Время на льду всегда настолько ограничено и настолько дефицитно, что далеко не всякий специалист дозволяет хореографу это время отнимать. Тем более, что технические требования к программам жестко расписаны и постоянно растут. Но то время, когда произвольная программа была по настоящему произвольной – дозволяющей спортсмену делать все, что он хочет – я до сих пор вспоминаю с ностальгией. Именно тогда рождались многие элементы, в том числе и те, что я придумал сам, потому что сама обстановка способствовала этому. Бобринский переворот, вращение в «пистолетике», каскад прыжков с вращением в разные стороны – многие из этих элементов никто не может повторить до сих пор. Москвин же постоянно провоцировал нас. Говорил, что мы должны отличаться от остальных. Любил повторять: «Вам нужно уметь доказывать свою силу результатами. Просить за вас я никуда не пойду».
Вроде бы – шаблонная фраза, но это был его стиль жизни от которого он не отступал ни на шаг.
Память у него всегда была прекрасной, но никогда не было и намека на злопамятность. Еще была поговорка, которую мы иногда слышали в конце сезона, когда тренерам предстояло отчитываться перед начальством: «Пили-ели, веселились, подсчитали – прослезились». Когда сезон выдавался неудачным, или нужно было расхлебывать какие-то наши прегрешения, эти слова давали возможность очень хорошо понять, что именно мы своим поведением и выступлениями просто подставили тренера.
При этом Москвин очень нас любил и никогда не обижался на розыгрыши. Была знаменитая история, когда он несколько раз покупал себе новые ботинки для работы на катке вместо стареньких фетровых ботиков, которые носил лет десять. Покупка новой обуви у Игоря Борисовича превращалась в целую процедуру. Ему обязательно нужно было рассмотреть все швы, стельки, подошвы, шнурочки...
Первые ботинки он купил в Череповце. А старые ботики отнес на улицу и выбросил в урну. Мы потихоньку принесли их обратно и запихнули на дно его чемодана.
На следующий сбор в Запорожье Москвин снова приехал в старых ботиках. Через пару дней купил новые, а старые выбросил. Мы их снова вытащили и снова подложили в чемодан. Так он покупал себе ботинки несколько раз. И каждый раз после того, как мы их «возвращали», неизменно приходил в этих стареньких ботиках на тренировку, показывая нам, что шутку заметил и оценил.
- Почему от него ушел Юра Овчинников?
- Вполне допускаю, что я слишком сильно наступал ему на пятки. Потом ведь было и другое: когда Игорь Борисович сказал, что я должен найти себе какого-то другого тренера, то порекомендовал как раз Овчинникова.
Уже под руководством Юры я стал чемпионом Европы. Много лет спустя понял, что этот титул на самом деле был завоеван благодаря совокупности нескольких моментов. Той технической основы, которую мне дал Москвин, стержню и навыкам, которые он во мне воспитал, и, безусловно, влиянию Юры с его идеями и свежести восприятия, которая у меня появилась благодаря смене привычной обстановки. Я лишь недавно впервые посмотрел то свое выступление в Инсбруке в 1981-м и с удивлением увидел, что откатался практически безошибочно. И это – при том, что Москвина на тот чемпионат не послали, поскольку официально он уже перестал быть моим тренером, а Юру не послали, посчитав, что он это право еще не заработал.
Еще помню, как в 1977-м мы приехали в Хабаровск на акклиматизационный сбор перед чемпионатом мира в Японии. А за день до вылета в Токио меня по приказу председателя Спорткомитета СССР Сергея Павлова заменили на Юру Овчинникова. Юра уже катался не у Москвина, поэтому нас с Игорем Борисовичем отправили домой вдвоем. Мы сели в самолет, он разогнался, взлетел, и, оторвавшись метра на полтора от полосы, снова на нее упал – что-то испортилось в двигателе.