— Рабочий день, а пиво уже, почитай, допивают трудяги, — пожаловался Лешакову швейцар, принимая пальто, совмещал он обязанности гардеробщика.
— Я сегодня больной, — объяснил Лешаков.
— Оно и видно, разит за версту.
— Со вчерашнего.
— Другое дело, — примирился швейцар. — Это мы враз поправим.
Дядя Ваня повесил на крюк без номера тяжелое пальто инженера. Лешаков приметил, как швейцар заглянул любопытно в оттопыренный карман и, разглядев полосатую крышечку из фольги над простоквашей, разочарованно хмыкнул. Лешаков причесался у зеркала, застегнул пиджак и направился было к занавеске, неплотно задернутой, — она скрывала пивной зал, где праздничный гул голосов, словно в бане, перекрывал прочие звуки: звон посуды, выкрики барменов, шипение кранов и взвизги двух женщин в углу. Зажав в кулаке двадцать восемь копеек — на кружку как раз, — инженер собирался нырнуть в дымные облака и хлопья пены, реявшей над расслабленным накатом хмельного мужества, когда Ваня-швейцар, путаясь в занавеске и припадая на левую ногу, измученную артритом, настиг его и, стиснув в рыжей мохнатой клешне лешаковский кулак, ловко впихнул под пальцы рубль.
— Угощаю сегодня.
Лешаков смутился. Затоптался, замекал.
— Местов в зале нет, видишь сам. Неси кружки сюда, а я рыбку пока очищу, — имеется пара штук.
Лешаков послушно встал в очередь к стойке за пивом. Двое чернявых, сухих и по виду непьющих, молодых мужиков легко мелькали руками, наполняли пеной пузатые кружки — пивом едва наполовину. В очереди жадно следили, но не роптали.
— Пиво кончается. Иначе другим не хватит, — объяснил один Лешакову, заметив пристальный взгляд и галстук на белой рубашке. Но пива долил.
С полными кружками в обеих руках инженер повернул к выходу. Вокруг мелькали длинноногие, приблудные негры в военных ушанках, пели студенты беспокойные песни за длинным столом, матом ругались матросы у стены.
— Дай отхлебнуть? — юрко вывернулся из-под руки мужичонка с воспаленными глазами и вобловым хвостиком в руке.
— Приходи, оставлю, — мрачно срубил Лешаков. Он оглянулся у занавески, мужичонка приставал к другому.
Дядя Ваня аккуратно раскладывал рыбку на дощатом ящике, застеленном свежей газетой «Труд». Он вскочил навстречу, осторожно помог поставить кружки. Лешаков примостился на сломанном стуле.
— Что ж, будем здоровы!
О стекло входной двери, там, на холоде ветра, завистливо сплющились носы.
— Разбавляют, — промычал дядя Ваня, отхлебнув для порядка и принимаясь за вяленого подлещика.
— Не похоже, — возразил Лешаков, — нормальное пиво.
— Пиво! — вскричал дядя Ваня, словно уколол рыбной косточкой палец. — Пил ли ты настоящее пиво?
— Ну, — обиделся инженер. — Пиво как пиво. Наговоришь, и пить не захочется.
— Ничего, выпьешь, — утешил швейцар. — Нынешний человек, он все съест и все выпьет… Ты какого же года?
— Сорок девятого. А что?
— Вот и то, что откуда вам знать настоящий продукт, ежели вы от рождения невесть чем питаетесь: колбаса из отбросов, масло из керосина, молоко из порошка, а в сметане кефир. Откуда вам знать, что пиво не из мочи?
Лешаков поперхнулся и закашлялся, пиво свое расплескал, по новой едва не забрызгав костюм. Швейцар уловил его кружку, поставил на ящик и гулко двинул по спине кулаком — Лешаков аж прогнулся. Но кашель прошел. Инженер перевел дух облегченно.
— Чувствительные, — пробурчал дядя Ваня, — а не чуете ни хрена.
— Как же: чувствительные, а не чуем — неувязочка, — попробовал шутить Лешаков, откашлявшись снова. — Что это ты сегодня злобный?
— А то злобный, что не мирюсь, — сказал дядя Ваня и хмуро покраснел. — Обижают народ.
— Обижают?
Лешаков удивился и чуть испугался, смутно вспомнив. Обиды он в душе не таил. Абсурд происшедшего — пусть сквозила в том несправедливость, — с одной стороны, он представлялся оправданным: государство защищает себя. С другой стороны, с ним, с Лешаковым, вышла нескладица: не доглядели, не разобрались — машина неуклюже повернулась и раздавила его. Инженер оказался раздавлен, но не обижен. С некоторым да же стыдом он сделал открытие, что обиды не таит.
— Ладно, — рассудил швейцар и отмахнулся, — пей, что дают.
— Думаешь, не понять мне, за слабоумного считаешь?
— А откуда понятие-то возьмется, если воспитали вас: плюй в глаза, все Божья роса.
Лешаков помрачнел и внимательно рассмотрел швейцара, но в маленьких глазках его не нашел ничего, кроме отраженной лампочки. Смутные чувства и пиво, пусть разбавленное, ударило в голову. Ему сделалось смешно. Он смеялся над собой, ощущая себя как бы персонажем из анекдота. И оттого, что сам себе стал смешон, нелепая обида, как в детстве, прихлынула к глазам.