Друзья надолго исчезли. А когда вновь затеяли вечеринку и вспомнили о холостяцкой комнате Лешакова, не смогли его дома застать. Несколько раз заходили — был неуловим инженер. Где-то гулял допоздна. Заявился однажды под утро домой и не выглядел устало, а наоборот, казалось, возбужден, нервно бодр. Принял душ, позавтракал в кухне и ушел на службу свежий, как первокурсник. «Амуры!..» — решили соседи. И правда, был он пленен.
Но не весенние тенета любви оплели инженера. Просто май — теплый, нежно-зеленый, сухой, — май манил, расстилал под ноги тропинки, белевшие в светлой ночи, предлагал одинокие спинки скамеек, одурманивал сиренью, соловьем, театральным восходом над рекой, которая, нефтянисто сверкая, словно струя света среди декораций, текла меж дворцами. В знобком утре дрожали мосты. Устало твердели шаги. И новые мысли застревали в сознании. Мысли врезались. Без логики вдруг возникали они, сильные правдой, которая их породила. И было чувство у Лешакова, что он, Лешаков, не надумал их — а они были всегда в нем, как неугаданные тени.
6
Недавняя статистика показала, что в новых кварталах, где игра отлитых в монолите бетона завлекательных вертикалей, расстеленных плоскостей и протяжных парабол завязана в слитую композицию, единую идею, материально воплощенную волею архитектора — автора, лидера, полководца проекта, — непредвзятая наша статистика вдруг обнаружила в идеально продуманном пространстве этих комплексов благополучия веселенький рост числа душевных заболеваний. От счастия, видимо, с ума посходили. Чем точнее, успешнее осуществлялся проект, тем более разрушалось рассудков. И психика остальных оставляла желать лучшего: наступало затмение. Обнаружилось наличие некой постоянной нагрузки. Выяснилось, что человеку невыносимо жить заключенным в чужую идею. Жители переставали чувствовать себя собой. Не понимая, откуда распространяется на них это поле невыносимой власти, люди заболевали. И хотя прежде не были они так уж свободны, все-таки начали задумываться о причинах бедствия, и некоторые стали догадываться.
Подобное происходило и с инженером. Не понимал он, что его гнетет и откуда мысли мучительные, но ощущал себя организованным — заключенным. Жизнь предстала ослепительно-новым кварталом бетонных бараков. Загнанный в унифицированную идею, в продуманное пространство — оно просматривалось насквозь, негде укрыться, — в светлом здании нового мира сходил он с ума.
Мы все… Все тут под колпаком. Вот оно что… Все, а не я один!
Но до времени оставалось у Лешакова местечко, куда он мог спрятаться, скрыться, где мог отдышаться и оглядеться. Лешаков уходил внутрь, в себя. Вдруг — свобода оказалась норой. Все, что любил, что ценил, чем дорожил Лешаков, то ценное, что узнал он, открыл, нашел, до чего докопался, все тащил он в нору. И, странное дело, места хватало.
Знание к истине ближе, если оно существует в различных вариантах, в умах различных людей. В различности-то и кроется высшая ценность. Каждый знает свое. Это природное право. И ценно не то, что знают за вас, а только то, что вы сами знаете.
Сидя в себе, словно в норе, на сундуке с золотом добытых мыслей, Лешаков не сомневался, что его истребят мгновенно, если он обнаружит для всех свои соображения, потому что мысли его действовали разлагающе и мешали торжеству рациональной идеи, согласно которой строился на земном шаре тоскливый микрорайон для нового человека, а по теории — для человечества вообще.
Великие идеи не способны выжить, если нет противника. История учит, что только объявляя врагами несогласных людей и подавляя вольную волю, распространялись такие идеи по земле, и подобны они затмению. Все, кто не с нами… Известное дело. Унификация мысли, то же, что и промывка мозгов. Плоды ее зловещи.
Носителям унифицированного разума необходимы враги, чтобы утверждать себя и доминировать, то есть брать верх — власть. Если права нет, его обретают в борьбе. И, может быть, в натуре все просто, гадал Лешаков, куда проще, чем кажется: по природе своей эти люди не могут жить без того, чтобы не подминать остальных, — вот и нужны им идеи, чтобы морочить других.