Каша крутилась в утомленном мозгу инженера. Холод абстракций вышибал цыганский пот из похудевшего тела. Лешаков осунулся, выглядел нездорово. Нелегкое дело — освобождаться от освободительных идей.
Фигурально выражаясь, инженер стал жертвой на строительстве светлого здания. Еще одной щепкой на вырубке леса. Как и бедолаги из впечатляющих жилищных массивов Гражданки или Купчино, он оказался излишне впечатлительным и основательно впечатленным. Заключения в схему не вынесла душа. Покой смутился. Измученные до крайнего предела чувства истончились. Остро, незащищенно, — он словно бы ток через себя пропустил.
— Первородное проклятие, — твердил Лешаков в озарении, словно бы приоткрылось ему.
В озарении… Но не время и не место пока определять, что случилось с инженером, что на него нашло. Этим займутся попозже.
Озарило — похоже на проговорку с последствиями. Удобный предлог, чтобы отмахнуться: мол, вот где собака зарыта. Да ведь он псих, товарищи, у него депрессивный психоз.
Возможно за свои задвижки инженер именно этот диагноз и схлопочет. Или семь лет. Третьего не дано. Кроме аминазина, голодного мора, всеобщей травли, да непосильной, медленно убивающей работы, носители великих идей за многие тысячи лет не изобрели средств борьбы с озарениями этак погуманнее. Но история свидетельствует, что в руках идеологов все средства хороши. И названные отнюдь не радикальны.
В защиту идеи возразят европейцы: жестокосердие — это в медвежьих углах, русская, так сказать, ментальность. Спорить наивно. Но можно напомнить: чем разумнее организована рациональная сила идеи, тем она радикальнее. Кроме того, довольно найдется корысти, чтобы защищать идеи, оправдывать толпу и стадо. Толпа интеллектуалов — все равно толпа. Оттого и защитников найдется достаточно. Для защиты же Лешакова нужна бескорыстность в чистом виде. Идеи абстрактны, а Лешакову больно.
Лешаков огляделся.
Газоны бурно заросли травой. В аллее трепетала июньская листва, темно-зеленая, тугая. Ее тревожил невский ветерок. Не слышно было детей и не видно старушек. Их вывезли из города на лето, распределили по дачам, пионерским лагерям, богадельням. Пустой бульвар простирался далеко. В самом конце шелестевшего зеленью тоннеля, обнявшись, медленно удалялись моряк и девушка. Не мелькали автомобили. Подпрыгивая на крышках канализационных люков, пронеслось одинокое такси, да посвистывая, плавно укатил без пассажиров троллейбус, вспыхнул голубым боком, скрылся за углом. С реки доносился рокот катерных моторов. Инженеру неуютно сделалось на залитом солнцем тротуаре. Тенистым узким переулком он направился к набережной.
В подворотне по-воскресному небритые ветераны войны подсчитывали винную посуду, бутылки звякали в рюкзаке. Они сбивались и нетерпеливо переругивались. Один поднял седую голову и поклянчил. Лешаков дал двадцать копеек, не задумываясь.
На балконе в шезлонге лежала девушка. На ней был лиловый купальник. Слушала пластинку: вскрики радиолы доносились из-за белой двери. Лешаков улыбнулся ей, и она запахнула халат.
Красивая, подумал инженер. Он вспомнил Веронику и сделался грустным.
Вдоль гранитного берега играли волны, и река голубела под солнечным небом июня. У конного памятника первому императору толпились автобусы. Иностранцы с серьезными лицами щелкали затворами камер. Ветер волновал алое поле тюльпанов, шевелил нарциссы, пригибал некошеную траву. За купами монументальных лип мраморно вырастала груда собора, мощно упиралась в осевшую землю столбами. Над колоннадой нависали позеленевшие от морской сырости бронзовые фигуры. И туристы в пестрых рубашках подымались по ажурной лестнице к куполу.
Лешаков смутился: живет рядом, по воскресеньям в пивную ходит, а в соборе ни разу не побывал. Не довелось. Подумал и прошел мимо. Неинтересно. В школе твердили — нет Его. Да и музей там теперь, показывают маятник Фуко. Впрочем, вера — что же это такое? Какая же сила потребна, чтобы вот уже две тысячи лет чтить явление и подвиг человека, которого, возможно, и не было. Что, если здесь инженер обретет пристанище? Он спросил сам себя и усомнился: метафизика — контрапункт рациональной мысли, тут работал, так сказать, общественный механизм сохранения баланса: жесткости коллективного напора противопоставлена ценность каждого одного, индивида. Понадеялись на гуманизм, а мальтузианская идея последовательно произросла из гуманистического яичка, оплодотворенного сухим семенем рацио. Да и церковники хороши, в свое время дров наломали: кто не с нами, тот… Ничего нового, скучная история — крестом и мечом. Школьника Лешакова водили в «Музей религии и атеизма», в подвалах святой инквизиции насмотрелся он на инструменты убеждения. И сейчас опять все повторяется. Формы-то новые, а по сути — так одно и то же, печалился он. Одно к одному все.