Валечка чувствовал себя в фаворе. Он купался в тепле. Ему уже было горячо. Но ничего драматического, никакой угрозы он не чуял, опасности не замечал. Разве только вот Лиля стала задумчивой и сдержанной, а может быть, и прохладной в отношениях. Но актер объяснял это тем, что она его любит и ценит, и бережет его силы: потенция была необходима для сцены. И даже тон ее скучный, иногда раздражительный, его не пугал.
Весной театр отправился на гастроли за границу, в Болгарию.
По питерским понятиям в Софии началось настоящее лето. Зелень вполне вошла в силу. Держалась жара. Люди ходили в рубашках. Но курортный сезон еще не открылся. Население столицы не разъехалось. Доброжелательная публика по вечерам переполняла зал. А партизанская пьеса, исторически не чуждая болгарам, пользовалась особым вниманием.
У Валечки скоро появились приятели среди местных артистов. После спектакля его увозили в гости, на вечеринку: на квартиру или на дачу. Поили и потчевали от души, знакомили с интересными людьми. Знакомили с девушками. Ему нравились молоденькие болгарки, строгие пугливые голенастые горные козочки с ласковыми глазами. Привлекали густые волосы и смуглый бархат кожи. Но с возрастом они плохо сохранялись, что часто среди южанок. Скоропортящийся продукт, рассуждал актер. Зато уважал мужиков: рослых, поджарых, надежных, с открытыми славянскими лицами и турецким жаром спорящих глаз, добрых и приветливых, и дружественных к нему, Валечке. Несколько раз он не вернулся в гостиницу ночевать. Лилю все реже брал с собой на гулянку, а то и вовсе забывал о ней и оставлял в отеле. И не задавался вопросом, чем она занята, предоставленная сама себе.
Однажды директор труппы пригласил Валю в номер. Кроме директора, в комнате на кровати сидел полноватый товарищ из посольства, атташе по культуре.
— Ответственное дело, — сказал директор. Валечка насторожился.
— К нам на спектакль напросилися ГУИ. Валечка икнул от удивления.
— Ге-У-И, понимаешь, аббревиатура такая, — объяснил директор. — Гамбургский университет искусств.
— Кто? — переспросил актер недоверчиво.
— Вообще-то, — уточнил подкованный дипломат, — Гамбург правильно через «х» пишется: Хамбург.
— …?
— Предстоит ответственный спектакль, — продолжал директор. — Репутация у этих господ — хуже нет. Если что, осрамят на высшем уровне. И культурная Европа им поверит.
— Угу, — икнул актер, проникаясь пониманием.
— Вы, товарищ, — сказал атташе, — отнеситесь соответственно. На вас возлагается, так сказать.
Валечка даже ссутулился.
— Ты в Софии хорошо погулял, — закончил беседу директор. — А теперь соберись, поработай над ролью и того… Это самое… Перед вторым актом ни капли. Понятно?
Валечка вышел притихший, серьезный, сосредоточенный, соображая, прикидывая план подготовки к вечернему представлению.
Перед обедом он сходил в сауну. Потом легко закусил и гулял в парке. Повторил роль. Прошел ее до конца. Прочитал монолог перед зеркалом. Встретился с бригадиром рабочих в кулисах, уточнил еще раз с осветителями. Люди были ему рады и охотно помогали. Но, несмотря на то, что все складывалось нормально, к вечеру он начал волноваться.
Перед спектаклем Валя встретил Сорокину в актерском фойе. Она пересмеивалась у рояля с молодым бородатым капельмейстером.
— Что бледный такой? — заметила она.
— Как же, — сказал он, серьезно страдая, — в зале кто будет.
— Кто?
— А ГУИ?
— Ты хлебни для храбрости, — рассмеялась колокольчиком Лиля.
— Не велено.
В первом акте он успокоился. Работа шла ровно, привычно, слаженно, занимала сознание, вытесняла страх. Некогда было бояться. Но в антракте Валечка выпил три чашки крепкого кофе и почувствовал в пальцах дрожь. «Авось, не пианист», — подумал он, но с дрожью не справился. Постоял на голове. Подышал, как рекомендовала йога, но не помогло. И понял, надо ему увидеть Лилю, услышать ее голос, резкий и низкий, получить суровую подначку, как оплеуху, — обычно это успокаивало. Выйти на площадку и сказать монолог так, чтобы… Чтобы… Размышляя, он оказался перед гримуборной Лили Сорокиной и по привычке без стука толкнул дверь.
Лиля сидела перед зеркалом в шелковых узких почти прозрачных штанишках, а бородатый капельмейстер застегивал лифчик у нее на спине. От неожиданности борода у капельмейстера опустилась вместе с подбородком, а синие широко раскрытые глаза выкатились из орбит.