Лешаков ощущал скоротечность потока. Жизнь бежала, как вода сквозь пальцы. Время уходило. Стук будильника отдавался в висках. Тревожные вопли чаек, прилетевших с реки, разносились над крышей. Лешаков прислушивался к голосам соседей за стеной, к шумам в коридоре. Он разулся. Почистил туфли, тряпочкой обтер пыль и глину. Снял травинки и лесную паутину с костюма. Опять улегся на бок. Повернулся. Свернулся калачиком. Выпрямил ноги. Сладко потянулся. Перевернулся на спину и закинул руки за голову. Покой не приходил.
Чемодан прогорел и остался в лесу. Лешаков сложил в него обломки ракеты и закинул подальше, в болото. Рощей он пробрался к шоссе, на попутном рефрижераторе доехал до мясокомбината, сунул шоферу три рубля, спустился в метро. Прокатился до центра, пересел на другую линию, вышел у Финляндского вокзала и на автобусе вернулся домой.
Все было проделано правильно, осторожно, со смыслом. После рискованной репетиции надлежало отдыхать. Радоваться удаче, первому успеху.
Снаряд незначительно отклонился от расчетной траектории. Требовалась коррекция. Следовало улучшить конструкцию трех аналогичных снарядов, необходимых для реализации замысла. К ним горючее, а значит, много фотопленки, серы от спичек, марганцовки и прочего. Нужен был другой чемодан, крупнее первого. Чемодан надо оборудовать, обустроить внутри. А самое главное, предстояло отпечатать двадцать одну тысячу миниатюрных листовок. Четыре тысячи он уже заготовил. Но оставалось семнадцать. Они требовали времени, сил и работы, работы.
Лешаков ворочался, как жук, запертый в коробке. До сих пор он всерьез не беспокоился за успех предприятия, а в тот вечер ему сделалось по-настоящему страшно. Он опасался, что случай с изощренным садизмом вмешается, смешает карты, переменит направление, выбьет из угаданной колеи, по которой спешил Лешаков, ускоряясь. Это вышло бы слишком по-русски — именно сейчас, на решающем этапе, все нечаянно похерить, непоправимо испортить, пустить прахом долгие усилия из-за мелочи: непредусмотренного шага или чистосердечного порыва (а это чаще всего), непредугаданного, нерасчетливого, слишком честного движения души. Лешаков опасался себя самого. Знал, сколько сам себе мог навредить. Поэтому не хотел, не желал никого видеть, предпочитал ни с кем не встречаться, а кропотливо, тщательно и целеустремленно готовить проект к особому дню, заветному часу, острой секунде судьбы.
Нетерпение подстегивало. Казалось, время истекает, мелеет резервуар. Лешаков понятия не имел о сроке, отпущенном ему. Он хотел бы трезво распределить силы, использовать недели до возвращения Вероники, предельно занять свои дни. И нельзя было допустить, чтобы нагрянули непредвиденные приятели и все смешалось. Он не имел права транжирить себя на споры, сомнения, отвлекающие переживания, никчемные эмоции. Все это было пустое. Даже радоваться долго успеху испытаний он не имел права, а тем более тратить нервную энергию на изнуряющее безусловное волнение. Лешаков себе не принадлежал.
Инженер начал смотреть в окно и считать, сколько времени уйдет на писание бесконечного канона:
«НИ ВО ЧТО, НИКОМУ, НИКОГДА…» Видимо, он устал. Слишком рано поднялся, много работал на воздухе, под солнцем, психовал, искал, прикидывал, прятался, дрожал от нетерпения, потом от страха. Достаточно. Жара сморила его. И глаза непроизвольно закрылись.
Сперва инженер задремал, что-то еще соображая, пытаясь разобраться, но скоро провалился в глубокую штольню без ламп, без сновидений — гладкую, глухую. А когда открыл глаза, увидел: небо за окном быстро темнеет.
В дверь кто-то упорно стучал. Спросонья Лешаков прошлепал по паркету босыми пятками и отпер, не спросив. На пороге стоял сумрачный марксист, держал авоську с книгами.
— Тебе, — он протянул ношу через порог. — Все, что ты просил, — и улыбнулся через силу.
— Что такое? — ковыряясь в авоське, спросил инженер, когда рядом с книжками обнаружил плотный полиэтиленовый пакетик.
— Гостинец, — загадочно сообщил Фомин. Инженер благодарно извлек из авоськи кулек, развернул с любопытством. В пакете оказались соленые огурцы.
— Откуда такая роскошь!?.. — вскричал Лешаков.
— Остатки. Последняя бочка. Во всем городе больше нет. Я ее в полузасыпанном погребе заныкал, — объяснил Фомин. — Неполная, конечно. Но на нашу долю хватит… Литературу-то посмотри, годится?
— Кто же это? — Лешаков полистал объемистый томик и оглянулся, приятель топтался у двери. — По-английски!