— Аллан Лео, — компетентно ответил марксист. — Дружил с Блаватской. В гадательном деле авторитет первой величины.
— Мне такое и за год не осилить со словарем. А тут? Таблицы?
— «Эфемериды». Показывают, когда и где какая планета стоит. Но самая важная та, в обертке.
Лешаков развернул.
— Ого! Из-за бугра!
— Семеновский-Курилло. В свое время в областном комитете все умники на этой книжечке помешались. А теперь в райкомах по рукам ходит. Три кило огурцов потянула, да и то уступили на одну ночь. Успеешь?
— В распределителях огурцов нет? — не поверил Лешаков.
— Свежие. Да и те — гидропоника. Соленых в городе не сыщешь днем с огнем. Все у меня.
— Спасибо, — сердечно поблагодарил Лешаков. — А журнал?
— Журнал не дали, — огорченно сказал марксист. — Слабеют связи. Того доверия нет, что прежде. Журнал научный. Представляет серьезную ценность. Опять же, дело непроверенное, не исключается провокация ЦРУ, чтобы с толку сбить товарищей вроде тебя. Он в закрытом фонде. На вынос нельзя.
— Эх! — возбужденно всплеснул руками инженер. — Астрологическая эта блажь, смешная, конечно. Но математический метод, все-таки наука.
— Вот я и подумал, — широко улыбнулся бывший номенклатурный работник, и глаза его заблестели по-мальчишески, он извлек из кармана тонкий журнал «Pure and Applied Mathematics».
— Увел?
Фомин развел руками.
— Детей мне с ними не крестить. Забирай, твой теперь. И никому не показывай, а то подведешь.
Лешаков полез было обниматься, но марксист остановил его:
— Проверь, есть там эта программа?
Лешаков полистал журнальчик и отыскал то, что занимало его, не давало покоя последние дни. Статья оказалась короткой, но инженер и в ней запутался. После подробного предисловия давали программу, обычную, фортрановскую. С правой стороны, как всегда, шел комментарий.
— Ну, спасибо! Вот удружил! — обрадованно задышал Лешаков. — А с предисловием поможешь, у меня и словари есть?
— Не надо словарей, — добродушно отмахнулся Фомин. — Давай, я тебе прямо сейчас.
— Погоди, — сказал Лешаков. — Давай оформим путем. Ты ужинал?
— Завтракал.
— Картошку почистим.
— И закуска опять же правильная, — намекнул Фомин.
Отступать Лешакову было некуда. Не хотелось инженеру выходить из дома, но он повиновался национальному чувству такта, накинул пиджак и, как был в тапках, собрался бежать в магазин.
— Семь часов, — предупредил марксист, — белой не дадут уже.
— У таксистов можно.
— Десятку с тебя сдерут, а зачем? Возьми бормотухи, не будем отрываться от народа.
Через полчаса друзья сидели за столом, выпивали и закусывали. По ходу дела Фомин переводил Лешакову предисловие и комментарий прямо с листа. Он помнил английский превосходно. Сгодился умнице красный диплом. Лешаков слушал внимательно, записывал, переспрашивал, не стеснялся. Фомин повторял.
— Сомнительное дело, — резюмировал он, когда бывший номенклатурный работник закончил перевод.
— Гипотеза, — уточнил материалист. — Они на большее и не претендуют.
— Однако и не Блаватская эта. Или твой… К-Курилка.
— Курилло-Семеновский.
— Средневековье, — обобщил Лешаков.
— Астрологический опыт огульно отбросить легко, — возразил Фомин. — Он, в сущности, основывается на дотошных тысячелетних наблюдениях. Неизученный пока вопрос. А наши аппаратчики на этом деле прямо горят. Таблицы чертят, звезды считают.
— Чтобы карьеру слепить, и не такие фортели выкидывают.
— Некрасиво поступают товарищи. Мудрят… Неправильные марксисты, — осторожно согласился Фомин, — ревизуют теорию. Я нынче основоположников дочитал, теперь последователей хочу полистать. Занятно, как у них дальше концы с концами-то, а?
— Не повредит здоровью?
— У меня жила бычья. Доктора, к примеру, вирусы разные на себе пробуют… Испытаю и я.
Лешаков не одобрил.
— Допьем, — бывший номенклатурный работник кивнул на оставшийся в бутылке грязного цвета портвейн. — Хорошая штука, аминазин называется.
— Чего? — не понял мудреного слова Лешаков.
— В народе бормотуху так прозвали. В психушках аминазином диссидентов глушат. А нам заместо портвейн продают, для утешения. Не веришь — хлебни.
Лешаков высосал последний стакан сладкого зелья. Вкус не понравился. Гадкое пойло. Но скоро голова задубела, а мысли улетучились, будто и не было их: сделалось пусто и просто. Лешаков посетовал, что не осталось выпить еще.
Приятель ушел поздно, но инженер не мог угомониться. Днем дремал он долго, и сейчас, несмотря на выпивку, сна не было ни в одном глазу. Устроился за столом под лампой. Развернул принесенный журнал. Нетерпение вызнать судьбу будоражило его.