Инженер заканчивал сборку системы. Дело двигалось споро. Он сдерживал себя: избегал спешки. Проверял по многу раз, старался сработать наверняка. Ошибиться он не имел права. Слишком это было бы страшно.
Лешаков не допускал мысли об осечке. Если в работе возникали новые идеи, приходили свежие мысли, инженер выбирал с осторожностью. От некоторых заманчивых задумок и вовсе отказался — не осталось времени проверять.
Первого сентября город заполнили дети с цветами. Мальчики в форме, в круглых великоватых фуражках, девочки в белых крылатых передниках — робкие первоклассники. Обнимались — соскучились друг по другу за лето — выпускники. Инженер вышел с ними на улицу. Целое утро он бродил по бульвару, по набережным, встревоженный чужой радостью, затронутый странной забытой болью, и не мог понять, что происходит с ним, отчего вдруг так хорошо и так больно. Невдомек было ему, что это он прощается и что чувство расставания особенно сильно, когда расстаешься всерьез.
Он вернулся в комнату, превращенную за недели в сарай, в мастерскую. На столе стоял большой чемодан. В чемодане лежали три серых серебристых снаряда. Рядом, в сумке, компактно разместилась пусковая аппаратура.
Лешаков захлопнул крышку, снял чемодан со стола и бережно отнес в угол, поставил там вместе с сумкой. А потом прибрал комнату, подмел, собрал и вынес сор, приготовил поесть, перекусил и сел за машинку. Осталось несколько тысяч раз повторить заклятие: «НИ ЗА ЧТО, НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ».
Четвертого сентября объявился Фомин. Бывший номенклатурный работник возник, как обычно, без звонка, без предупреждения. Он отвергал условности.
— Книжечки твои целы, все тут, — обрадовался Лешаков и достал со шкафа пыльную стопку.
Но Фомин уклонился от книг, словно забыл, что книги ему одолжили, словно бы и возвращать не собирался, — просто еще один экс в романтическом стиле первой русской революции.
— Плеханова дочитал? — догадался Лешаков. Марксист молча кивнул, поморщился, как от изжоги:
— Давно.
— Понятно. Чай сейчас сообразим.
— Лучше вот это, — пригласил бывший номенклатурный работник, достал из кармана четвертинку «московской» и поставил на стол, выложив к выпивке соленый огурец, крепкий, небольшого размера.
— Кончаются, — пожаловался он.
В присутствии Фомина дышалось легко. Грусть отпускала. До сих пор они понимали друг друга с полуслова. То есть возникала атмосфера, когда самое что ни на есть наслаждение состояло именно в том, чтобы тихо посидеть за столом и под негромкую беседу славно выпить водочки. Тем более, не виделись они почти месяц, и в преддверии решающей даты нельзя было угадать, когда снова свидятся. Очень даже выйти могло, что и никогда. Одним словом, случай располагал. Но Лешаков, хотя и обрадовался приходу марксиста, ни о чем таком не подумал.
Семерка надвигалась. Она подступала неумолимо. Семерка заслоняла от него все и всех.
Он знал, что от водки, от беседы разомлеет. И когда Фомин, нерешительно потоптавшись в прихожей, будто напоследок что-то важное собираясь сообщить, уйдет в ночь, когда за ним защелкнется замок, а инженер останется опять один в четырех стенах, то в размягченном состоянии уже не сможет он усадить себя за работу, чтобы дальше упрямо давить шаткие клавиши разбитой прокатной машинки, без конца повторяя одни и те же слова. Четко. Складно. Работу надо было исполнять внимательно и аккуратно, чисто, без помарок и без ошибок. С достоинством, с уважением, с почтением к тому, кто подберет с асфальта лешаковский листок, поднимет к глазам и прочтет. Так ясно инженер представлял, видел перед собой этого читающего человека, который задумался над его, Лешакова, словами, что за ним не видел друга, небритого, подавленного, но живого и сегодняшнего, сидевшего за столом.
Инженер сходил за чайником. Поставил на стол чашки и печенье. А рюмку одну — для Фомина. Он сказал:
— У меня работа. Ты прости.
— Работа не х… может и постоять. Но Лешаков остался неумолим.
Они сидели под лампочкой на углу стола, культурно накрытого старой скатеркой. Один хлебал чай из блюдца, другой пил водку и сочно хрустел огурцом.