После второй стопки бывший номенклатурный работник поднялся из-за стола и присел на корточках у этажерки, чтобы лучше рассмотреть немногие книги хозяина.
— «Капитал» имеется? — спросил он.
— Сколько нужно?
— Я не о том… Книга?
— Внизу, — указал Лешаков, — в заднем ряду. После института осталась. А тебе-то зачем опять?
— Читать буду. По второму заходу.
— Ты собирался последователей осваивать, — напомнил Лешаков.
Фомин замотал головой. Он вернулся к столу, налил и быстро опрокинул вовнутрь третью стопку.
— Не м-могу их. Сплошное фуфло… Эпигоны, мутанты, — промычал он. — Я попробовал: без поллитры не разберешься. Если по-честному, основоположников надо читать. Соль там… Хотя и догматизма хватает.
— Иди ты! — удивился Лешаков. — И даже?..
— И даже туда же, — компетентно подтвердил Фомин. — Одним лыком шиты.
Он помолчал, словно бы собираясь с духом, и, заглянув в Лешакова, выговорил почти застенчиво, с заметным затруднением:
— Больше тебе скажу: проморгали момент — слишком поздно менять технологию власти. На данном этапе правильных марксистов, почитай, и не сыщешь. Перевелись.
И добавил:
— Один я остался.
Сотрудник овощебазы ожидал возражений и спора. Но Лешаков поверил с легкостью. Согласился. Подумалось инженеру: вовсе это будет не чудо, если совсем не он, не Лешаков, а марксист окажется последней, увесистой каплей.
Так они и сидели — каждый сам по себе. Спор не состоялся, разговор не клеился. Видимо, все слова были сказаны. Лешаков фанатично пил чай. Есть не хотелось, но он крошил печенье и машинально совал кусочки в рот. Сметал ладонью крошки со скатерти. Товарищ за столом маялся перед налитой рюмкой: невмоготу выпивать — вроде бы с другом, а по сути один. Лешаков сидел рядом, но компании не составил, просто присутствовал. В том виделся Фомину формальный подход. Холодно было жить.
В бутылке оставалось на донышке.
— Примкнешь? — безнадежно спросил он. Лешаков молча отказался.
Водки-то и было всего ничего. На полную рюмку не набралось. От граммульки такой и тепла не почувствуешь, а не то что окосеешь. Здоровому мужику, инженеру, глоток пришелся бы, как слону дробина. Но жажда и желания отцвели в Лешакове. Ничего не хотел он, не требовалось ему ничего, кроме одного единственного, главного, к чему готовился долго и вот, похоже, был окончательно готов.
Напротив сидел одинокий товарищ. И непонятно вдруг стало Лешакову, зачем он сидит, почему пришел, чего хочет от него, ищет рядом с ним. Странным казалось инженеру, что сидит он с Фоминым у себя за столом, слушает неинтересное и неважное, пьет чай, ест невкусное печенье, словно конформист какой. Ведь не хотелось ни чая, ни печенья, ни водки, ни есть, ни пить, ни разговаривать, а только сидеть за железной раздолбанной машинкой и писать без конца одни и те же слова, не отвлекаясь, вдумываясь каждый раз в каждое написанное слово, вновь и вновь отмеряя время до условленного срока, укорачивая срок от сей минуты до назначенного часа.
Не человеком чувствовал себя Лешаков — воспреобладало бесчеловечное. И не заметил, как сделал больно Фомину. Не ощутил. Не догадался. Он сидел за столом, терпеливо присутствовал. Принял вежливый вид. Притворялся. И чувствовал себя скверно.
Марксист выпил на посошок последнюю рюмку и, утерев рукавом рот, поднялся. В груди Лешакова дрогнуло.
— Куда ты? — зачем-то торопливо сказал он. — Осталось…
Но Фомин отмахнулся. Он забрал «Капитал». Лешаков приблизился, чтобы попрощаться. Бывший номенклатурный работник вынул из оттопыренного кармана еще один огурец и вложил в сухую ладонь инженера.
— Получи за книгу. Сгодится.
— У тебя склад в штанах? — удивился Лешаков.
— Все свое ношу с собой. На базе ненадежно.
— Кадка в полуразрушенном погребе, кто туда сунется?
— Приезжали какие-то насчет огурчиков. Искали. Пронюхали, видимо. Закуска, она всем нужна… Да и присматривают за мной.
— Следят? — ахнул инженер. — За тобой?
— Ходят двое, не прячутся даже.
— А как же ты это, сюда, а? — тут охрип Лешаков. — Ведь ты их навел. Ведь они могут…
Фомин изумленно поднял глаза. И вдруг покраснел, смутился. Он отодвинулся от Лешакова на шаг. Отвел взгляд.
— Прости… — покрываясь пятнами попросил он. — Не думал, понимаешь… Прости.
Не имея больше слов, он шагнул за порог. Лешаков побежал следом по длинному, тускло освещенному коридору. Перед дверью на лестницу они снова столкнулись, застряли в тамбуре. И напоследок, мучаясь с замком, Фомин обернулся: