— Ежели что, ты скажи, не знаком — и вся недолгá. На нет и суда нет. И я буду показывать, что не знаком… Никакого Лешакова не знаю. Понял?
Он кивнул и, не прощаясь, исчез на темной лестнице. Последний марксист, обладатель последней правильной закуски оставил Лешакова. Вышло нескладно. Ничего Лешаков не успел, ни слова последнего сказать, ни проститься по-людски. Ничего уже не успевал он в этой жизни: по пятам настигали его неслышные шаги. Три дня осталось, подумал он в оправдание.
Огорченный и расстроенный, грузчик выбежал из темной подворотни в переулок. Скорыми шагами он достиг бульвара и, постепенно успокаиваясь от ходьбы, потопал к остановке трамвая. На Лешакова он зла не держал. Бывший номенклатурный работник видел перед собой ночь, огни, глубокие тени деревьев на сухом асфальте, редкие прямоугольники освещенных окон, где чужое тепло и чужой уют за занавесками. Ночной сентябрьский ветер остужал лоб. Он поднял воротник, запахнул пиджачок плотнее. Хмеля Фомин не чувствовал — шагалось чуть легче, думалось проще, и не так явно тревожила под сердцем пустота. Услышав нарастающий позади гул колес, он побежал вдоль рельсовых путей, крепко прижимая толстый том, — трамвай мог оказаться последним, надо было успеть.
Ни разу Фомин не оглянулся, не посмотрел вокруг, не прислушался. Он не заметил, как в переулке от телефонной будки отделилась тень, мужская фигура в плаще, и двинулась следом, пряча, скрывая лицо в поднятом воротнике. Человек следовал за ним вдоль бульвара, держался в густой тени, не приближался, но и не отставал. И когда Фомин побежал, неловко придерживая полу пиджака, прижимая тяжелую книгу, человек побежал за ним, путаясь в длинном плаще. Теплые окна трамвая обогнали их, проплыли вперед и остановились. Последний марксист поднялся в пустой вагон, а человек в плаще, задыхаясь, успел вскочить на заднюю площадку.
Пневматические двери захлопнулись. Трамвай покатил к перекрестку, закачался на стрелках. Оба пассажира ехали стоя в разных концах вагона, билетов не брали, друг на друга не смотрели. Но когда за окном во мгле полыхнула голубая вывеска районного отделения милиции, человек с задней площадки решительно повернулся к Фомину, подошел вплотную, достал из внутреннего кармана угловатую книжечку служебного удостоверения, развернул перед носом и приказал строгим голосом: «Следуйте за мной!». На остановке они оба сошли и зашагали в обратную сторону.
«За что меня? В чем дело? По какому праву?» — пустое дело качать права в участке: протестов не последовало — ни одного лишнего слова не услыхали милиционеры от Фомина. Он назвался, сообщил адрес, место работы — обычная формальность, все это они знали — и замолчал. Он не проронил ни слова, когда его бесцеремонно обыскали, вывернули карманы. Огурцы перекочевали на грязный стол дежурного офицера.
— Где хранишь дефициты? — допытывался дежурный.
Но задержанный молчал. Молчал он и дальше.
— Выкладывай по-хорошему. Скажешь, сразу домой пойдешь.
Бывший номенклатурный работник смотрел с интересом на представителей власти, происходившее было ему в новинку.
— Нас огурцы интересуют, — объяснил милицейский начальник, появившийся в дежурке. — Неделю за тобой ходим. Сколько можно!
Но Фомин не повернул головы.
— Отвечай!
Допрашивали долго, может быть, час, и не добились ни слова. Задержанный молчал, словно воды в рот набрал. Наконец уговаривать им надоело. Человек, взявший Фомина в трамвае, поднялся из угла и выбил стул из-под арестанта. Фомин беспомощно растянулся на полу. Он попытался встать, но получил пинок в грудь и откинулся навзничь.
В затылке остро откликнулась боль. А на живот кто-то встал сапогами:
— Говори, падло, у кого сховал закусон? Точный адрес? Фамилии соучастников?
— Не будет вам, — захрипел Фомин. — Я марксист, от меня не добьетесь…
— Так ведь и мы марксисты, — усмехнулся милицейский начальник и сбросил со стола в корзину с мусором пузатый «Капитал».
Фомин кинулся было, но куда там.
Все, что с ним делали нелюди, он и сам не упомнил, разве только как летал от стены к стене, когда устроили ему пятый угол. Стены были голубые, исцарапанные, штукатурка местами отбита. Потом он очнулся в камере: лежал на мокром цементе. Рядом табуретка. Он приподнялся и попробовал сесть, но внутри так заболело, что он медленно сполз на пол.
Милиционеры раздобыли водку, должно быть, прихватили таксистов. Выпили. Закусили остатками добытых огурцов и после перерыва приступили к допросу с новыми силами. Теперь били методично, умело, по нужным местам, чтобы лучше почувствовал, чтобы поменьше следов. И в шепот, слетавший с разбитых губ Фомина, они не вслушивались.