Одним такой образ жизни по силам, а другим нет. И он понимал: рано или поздно это добьет его. Но в игру он вкладывал душу — и для меня его полуночная жизнь была окружена самым неподдельным ореолом. Представляю, как посмеялся бы он над патетикой. Или пожал плечами. Он предпочитал слушать музыку и не доверял словам.
Будто завороженный, во все глаза смотрел я, как пылает его свеча в душной жизни. Только я замечать начал: с каждым разом он заплывает дальше от берега, и с каждым разом все больше устает. И тогда, рядом с нами, одеваясь, он шумно и тяжело дышал.
Вечером, перед приходом Ивлева, зазвонил телефон. Я отложил полотенце, которое засовывал в пакет, и взял трубку.
— Как твои дела? — был вопрос.
— Занимаюсь.
Мамино дыхание было спокойным и чистым, и по-телефонному прерывистым, наполненным ожидания. Ожиданием было ее молчание. И мое молчание. Ожиданием было наполнено все молчание наших вечеров.
— Отец на работе?
— Да, мама.
— Ты увидишь его сегодня?
— Мы собирались купаться.
— Я буду в городе и зайду попозже, — сказала она, и я подумал, что из-за отца она готова оставить Димку одного на даче. — За малышом присмотрят, — словно бы в ответ на мои сомнения добавила она.
— Надо, чтобы я передал?
Расплавленная усталость дня, завешенного покрывалом сумерек, стекала по телефонному проводу.
— Если найдешь нужным.
— Хорошо.
Я положил трубку, схватил пакет и, натянув свитер на голое тело, выбежал на площадку к Ивлеву.
Вечер был душный, и мы зашли выпить по стакану сока в летнее кафе на бульваре Софьи Перовской. Из марева электрических огней над столиками, стоявшими на асфальте, в темноту, в полуночное сияние убегали тополиные макушки. В кафе было полно знакомых — за столиками, на скамейках в синей глубине бульвара или у газетного киоска на углу. Они стояли и разговаривали, смотрели вслед проходившим девушкам: медленный взгляд снизу вверх, опять снизу вверх, опять. Чужой смех казался неестественно громким. Шелест платьев, стук каблуков — взгляд снизу вверх.
— Замечательная девушка, — восхитился Ивлев. Самая замечательная за вечер девушка подошла к нам:
— Долго вы собирались.
— С тренировки? — вежливо поинтересовался Ивлев.
— Устала, ноги не держат. В самый раз окунуться.
Володька рассмеялся:
— Поиграла бы ты целый день на моей дудке.
— Что-то вы скучные, — заметила она и взяла томатный сок.
Я протянул ей соль на ложечке.
— Что-нибудь случилось? — спросила Маша.
— Сегодня мы пойдем на реку вдвоем.
— А ты? — виновато обернулась она к Ивлеву.
— Вдвоем с Ивлевым.
Маша отодвинула стакан и удивилась. Испуганно она посмотрела на меня. На Володьку.
— Ему надо поговорить, — смутился Ивлев, — с отцом.
Она выпила стакан сока длинным глотком и сникла.
— А я купальник взяла.
— Он тебе позвонит вечером, Машенька… Нам пора.
— Все вечера вместе купались, а теперь тайны.
Я подвинул стакан буфетчице. Не хотел объяснять. Не ответил.
— Ну и не надо!..
Словно белка, легким прыжком она метнулась, перекинув сумочку через плечо. Только мы ее и видели.
Одиноко Володька Ивлев и я стояли перед выходом из кафе и смотрели: сверкая лаком, автомобили катили по Невскому, и троллейбусы, как голубые аквариумы, и девушки нарядными осторожными стайками, и за ними наши знакомые. И наши надежды витали над этой улицей. И мы не знали еще, как трудно будет с ними расставаться.
Мы растерлись жесткими полотенцами до боли и принялись гонять друг друга вдоль крепостной стены. Я погнал Ивлева в темноту и настиг длинным прыжком, издав хриплый угрожающий рык. Не от толчка, но от неожиданности у Ивлева забавно подогнулись колени. Он упал. Рыку меня научил отец.
Мы медленно брели к одежде, оставленной на берегу. Голые и разгоряченные навстречу ветру с плеса. Ивлев матерился вполголоса, потирая ушибленную коленку, а я ощущал себя волчонком. Молодым волком, сильным и голодным. Я знал, что скоро покину стаю. И это чувство смущало меня. Я положил руку на горящее Вовкино плечо. В обнимку, мы бесшумно вынырнули из темноты.
За рекой, по набережной, вдоль затемненных фасадов дворцов вытянулись мерцающие зеленые огни. Светя фарами, медленно катили автомобили. Город дышал, ночной и огромный. Шевелилась вода у берегов. Отец достал сигарету из кармана брюк, закурил. Мы одевались не спеша. Я знал, что вот сейчас он спросит меня, — ломаные складки очертили рот. Но я уже успел придумать ответ.