Ситуация мне поддалась и завязка получилась легко. Однако в воду почему-то девушку загнать не удавалось. Мы ссорились с героем.
— Что ты за мужик! — подначивал я.
— Сам кашу заварил, сам и расхлебывай, — огрызался он, но все-таки боялся, что я отложу записки, уберу рукопись в долгий ящик, — тогда ему кранты.
С Мариной было труднее. Она стояла молча на песке, у самой кромки: Венера в свете автомобильных фар. Вокруг визжали пьяные девицы.
— Ну, — говорил я ей. — Смелее… Смело, смело.
— Да, — соглашалась она, глядела испуганными глазами. — Если ты хочешь…
И оставалась неподвижной. Застыла у воды, беззащитно стыдясь прикрыться. Я не мог стронуть ее с места. Не мог действие столкнуть с мертвой точки. И… попал в «Кронверк».
Напились мы вместе с Сеней, и я нарвался на вопрос, которого старательно избегал весь вечер, но ради вопроса этого явился именно сюда, а не в другое место. Бармен был моим почитателем. Неопубликованные повести он прочитывал взахлеб. Потом разбирал. И суждения его я предпочитал рецензиям официальных оппонентов. А за то, что я безропотно выслушивал критические разборы, он угощал меня, поил бесплатными коктейлями.
— Что молчишь? — насторожился Сеня, хоть и был он пьяненький, все-таки насторожился.
— Исписался наш друг, — с неосторожной прямотой ответил я, пока не в силах объяснить, какая может быть связь между нежеланием Марины окунуться и творческим кризисом персонажа, но просек, как от гнетущей тяжести на короткий момент освободился и, пытаясь сохранить равновесие в том внезапно легком состоянии, навалился на стойку. — Скурвился на халтуре, смекаешь? Теперь ни на что не годен. Не только в прозе, а вообще ни на что…
Обошелся я без ночи, без мягкой руки и нежного вопроса. Перехитрил сумрак комнаты. Взял и, как есть, все выложил читателю, поделился с ним, пожаловался: «Не идет!..» И на хлипком табурете, под осоловелым Сениным взглядом, я, как герой мой в кинотеатре, почувствовал внезапно, словно расщепили меня на меня и не меня или с единственного места согнали, и не возвратиться назад.
— Ясно, — интерпретировал Сеня. — С какой-нибудь девчушкой накладка вышла? Небось перебрал перед этим, а потом не смог? Сознавайся, старик?! — добродушно ухмыльнулся он и даже протянул руку через стойку, чтобы тряхнуть меня за плечо. — Не хандри. С каждым может случиться. Это ничего… Подумаешь, — возмущался он. — Соплюха зеленая не сумела тебя расшевелить, а ты сразу скис: исписался! исписался!.. Да о какой халтуре речь, и что это за халтура, если ты полуголодный ходишь. Вон, с трех коктейлей окосел. Когда это было, скажи! До какой жизни дошел! А? Обедал сегодня?.. Небось голодный?..
— Но была халтура, — оправдывался я. — Театр… Пьеса про пионеров.
— Оставь, — самоуверенно отмахнулся бармен и отхлебнул из чужого бокала. — Прошлогодний снег. Нашел, что вспомнить.
— Нет, была, — сказал я тихо и добавил осторожно, а может, подумал про себя. — Ничто ведь не безответно. И рано или поздно…
Но Сеня слушать не желал.
— Признайся, — хохотал он. — Ну, скажи, — подначивал, — не выгорело с новой знакомой? Дал осечку, и все дела. Любители вы усложнять, интеллигенция!
Что я мог возразить? Имеют ли смысл возражения, если, как и мои рассказы, я сам для читателя текст. И он, нисколько не печалясь о тайне кода, вдохновенно толкует подвернувшийся сюжет. Читатели в своем творчестве так же субъективны, как и писатели.
Коктейли пятый и шестой мы пили вместе, пока бармен втолковывал мне тезисы о причинах модной ныне нелюбви к Хемингуэю, о культе В. Набокова. О том, что лет пятнадцать назад, конечно, было все иначе, и будущее виделось абстрактно, хотелось кем-то быть, но не всем под силу стать героями, а уж литературными героями и подавно. И не то чтобы у любителей словесности начинка протухла, или кишка оказалась слаба, — нет, конечно, все это имеет место, несомненно. Жизнь на заказ не сочинишь. А?.. Хотелось бы иметь какой-то образ. Без идентификации любовь к литературе невозможна. О прелести запретные страстей! Пришла пора расширить опыт чувств. Но Сене было жаль расстаться с хламом гуманизма (зря что ли Чернышевского в школе долбили?), распроститься с ветошью просветительских идей. Бармен барахтался в плену похотливого человеколюбия. Воображение бередили нимфетки.
— Старик, какая проза! Ты послушай, — он был готов цитировать «Лолиту». — До смерти жалко, что не ты писал. Читаешь, а страниц все меньше остается — шагреневая кожа. Страшно. Однажды дочитаешь, и книга кончится, как жизнь.