Итак, утром я должен был проснуться со свежей головой, сесть работать. Для этого надо было сплавить Марину, сдать с рук на руки, передать на хранение, лучше кому-нибудь из друзей, но, как нарочно, подходящего утешителя брошенных женщин не попадалось. Одинокие приятели, готовые подсобить в таком деле, пьяные лежали вповалку или в тоске разбрелись по лесу. Я готов был объяснить удивительное это отсутствие охотника на чужую девушку колдовством.
— Не надо, — сказала она, как будто что-то поняла в моей затее (а если колдовство, то ведь поняла!).
Если колдовство?.. — повторял я про себя в испуге. От безысходности, словно заслоняясь крестным знамением от нечистой силы, налил полный стакан. Водка, я точно знал, выручает. Она лечит от чар. Верный и доступный способ самоустранения.
После второго стакана водка потекла из носа. Я допускаю, что это произошло вследствие воздействия заговора, предназначенного отвратить меня от алкоголя. Но долгий опыт литературной действительности нелегко перешебить. С наскоку его ни гипнозом, ни аутотренингом, а уж колдовством и подавно не возьмешь. Марина, ее лицо в размытых контурах проплыло близко. Виноватые глаза испуганно останавливали меня. Я понял. Но, встретившись со мной взглядом, и она что-то поняла и оставила свои усилия. Смысл рассеялся. Глаза сделались пустыми, бессмысленно красивыми: в зрачках качались отблески костра.
— Что с тобой? — спросила она, и вздрогнули ресницы. — Почему?
Я ухмыльнулся и стал искать остальную водку. Выпитое подействовало — трудно было концентрироваться.
— Хочешь, я уйду?
Я молчал.
— Тебе трудно, да?
Не было оправданий.
— Зачем ты над собой такое делаешь?
Я только ухмылялся. И это было все, что я мог. Блаженство подступало к горлу. Я поднялся. Собирался скрыться за кусты, чтобы она не видела, как… Соображения хватало.
Но тут опять наполнили стакан. Подавляя в горле спазм, я принял его.
— Ты не свободен? — догадалась она. — У тебя кто-то есть?
— Не-е-т… Ни-и-кого.
— Но ты не свободен!
Освещенный алыми всполохами, мир вокруг качался, как в бурю лес. Озеро, как огромный таз, наполненный расплавленной латунью, норовило выплеснуться на берег.
Босой ногой, спьяну, я пнул головешку и обжег пальцы. Я был пьян и одинок. И несвободен. И ничего не мог изменить.
Марина взяла стакан из моих рук, вылила водку на пальцы правой ноги.
— Не жадничай… Помогает от ожогов. Оставшуюся жидкость я допил, швырнул стакан в пылавшие поленья. Потом пытался завести автомобиль. Меня тащили из-за руля, успокаивали, укладывали на раскинутом сиденье. Это я еще помнил.
Марина ворковала рядом.
— Ничего, ничего. Ты успокойся. Все будет хорошо, — шептала она. — Я рядом. Я отвезу тебя домой.
Домой?
От слов ее я на мгновенье протрезвел, панически соображая: стоило ли напиваться, чтобы попасть домой вдвоем? Именно этого я пытался избежать весь вечер.
Потом, когда-нибудь, когда разделаюсь с заказом, когда не будет тяготеть проклятье: договоры, деньги!.. Когда… Но когда это будет? И могло ли такое быть?
Я был не в силах сосредоточиться, и, проваливаясь в муторную мутотень, последнее, что успел сделать, я успел оттолкнуть ее и запомнил мягкую податливость плеча под ладонью и помертвевшее лицо.
— Пусти… Я не хочу.
Потом мне было плохо. Хуже и хуже. Долго она молчала, помогала молча. Наконец я отдышался. Платка в кармане не оказалось, я угадал сквозь бред: она вытирала влажными трусиками мне губы. В другой руке держала бутылку водки. Пила одна.
— Наверное, я подонок… А?
— Да… — согласилась она и отхлебнула глоток, она соглашалась в ту ночь. — Ну и что?
И положила прохладную руку на лоб.
Долгое время мне казалось — это последнее, что я запомнил.
6