– Зато помню первую жертву, – продолжал Томас. Он прикрыл глаза, смотреть на свет, даже через плотно закрытые окна, ему было больно. А может уже не было сил. – Корнелия. Дочь сенатора. Её планировали выдать замуж за…как же его…как же…
Он затих. Его бормотание сделалось совсем невнятным и Гвиди снова заметался по комнате. Целителя? Бульона? Повязки? Всё это было не то и всё это совсем не работало. Впрочем…
Взгляд Гвиди коснулся миски с бульоном. Это для людей, верно, но и вампиры кое в чём регулярно нуждаются. Томас, конечно, всегда этот вопрос обходил, пока не признался, что Святой Престол тайно снабжает его, покупая ему нищих или добровольных блаженцев на съедение. Вернее – испитие. Но сейчас, что если ответ в крови?
Поймать, что ль, кого?
Гвиди представил эту картину – она его не впечатлила. Хиловат он был, да и не убийца вовсе. И потом – вдруг увидят? Нет уж, инициатива наказуема.
Рискованно. И мерзко. Но если не станет Томаса, то ему куда податься? Престол его не примет, люди тоже. А вампиры наверняка знают о том, что он держался подле Томаса и поспешат с ним свести счёты, раз не сумели свести счёты с самим Томасом.
Нет, это уже не эгоизм, это спасение. Хотя мерзко, мерзко.
Гвиди знал устройство человека, но одно дело видеть на картинке или в пыточной при престоле, а другое прикидывать, как удачнее резануть себе руку, чтобы и кровь была, и кровью сразу не истечь.
А может не надо?
Гвиди глянул на Томаса – может так очухается? Да и метод не стопроцентный, сомнительный, просто потому что никому в голову ещё не пришло написать должную методичку по скорейшему восстановлению вампиров!
Упущение, чтоб его.
Но Томас был неподвижен. Он казался мёртвым, впрочем, так оно и было – смерть была уже с ним давно, не первый десяток лет, не первое столетие, но никогда не забирала полностью. Она давала ему существовать и, как теперь ясно видел Гвиди, без движения от этого существования не оставалось и тени. Если человек пока спит или лежит без сознания, всё равно дышит, как-то подрагивает, то Томас был упокоен – не вздымались ни плечи, ни грудь, ни шевелилось в его теле ничего.
Труп, как есть труп. И он собирался попытаться спасти этот труп.
Колебаться дальше было бы глупо. Гвиди наметил место пореза, и, зажмурившись, резанул себя по коже. Боль обожгла его. Он был живым, и боль напомнила ему об этом, и даже показалась какой-то прекрасной. Но, что важнее, проступила кровь.
Тёмные, тугие капли его крови – его смерть и чужое существование по возможности, проступили на коже.
Гвиди, чувствуя себя полным безумцем, склонился над Томасом и коснулся израненным куском кожи его губ, радуясь тому, что на постоялом дворе мало любопытных – со стороны такое действие было бы очень сложно объяснить.
Ничего как будто бы и не произошло, Гвиди уже подумал о том, что надо еще раз резануть себя по этому месту, когда Томас весь подорвался и вдруг впился в его запястье с такой свирепой жадностью, в которой не было и тени людского. Острые клыки выдвинулись, сверкнули отвратительной белизной, впились в растерзанную руку, полыхнули глаза.
Гвиди честно пытался не орать, но не вышло. Боль побеждала всё. Томас рассказывал ему, что когда вампир охотится, он усыпляет жертву, погружает её в блаженное состояние полусна-полубреда, и тогда она даже не может сопротивляться, и боли тоже не чувствует. Это было совсем не похоже на то, что сейчас испытывал Гвиди. Он пытался вырвать своё запястье, добровольно вроде бы предложенное, и потому к чему был полубред? Но Томас не слышал и не видел его.
И только когда Гвиди качнуло и ему показалось, что рука благословенно отваливается, Томас взглянул на него и пришёл в себя.
– Тьфу…– он оттолкнул его руку. Лицо его становилось прежним, клыки скрывались, угасал огонь в глазах.
Гвиди без сил, в ужасе и отвращении к произошедшему, сполз на пол. Хватит с него геройства!
– Кто тебя просил? – Томас обрушился на него. – Я же мог тебя убить!
– Это я уже понял…
– Кто тебя просил вмешиваться? – Томас никак не мог успокоиться. Он, столько раз сдержавшийся в дни служения Престолу, пил кровь своего последнего друга и единственного соратника! Да, эта кровь была ему предложена добровольно, но от этого она вином не становилась.