Гриморрэ сначала не принял её слова всерьёз. В конце концов, исчезновение Агнессы было куда большей трагедией, чем собственная тоска, но прошло и это, и тогда он обртаился к её словам.
У следующей своей жертвы Гриморрэ проявил себя как истинный мерзавец. Он вырвал ей глаза и оставил лежать на холоде. Вышло очень грязно и мерзко. Гриморрэ, отличавшийся прежде не только милосердием к жертве, но и любовью к чистоте, был недоволен итогом, однако, он понял как применить совет Агнессы.
Теперь все его убийства несли ритуальный характер. Это было настоящее представление, которое со временем только совершенствовалось и достигало, наконец, дна ужаса.
Гриморрэ экспериментировал. За эти долгие века он узнал очень много о том, как далеко может зайти извращённая безумная мысль. Он успел и поговорить со многими смертными, перенять их опыт умерщвления плоти и поделиться своим.
А Совет… Совет был недоволен. И что было хуже всего – он ничего не мог сделать со своим недовольством, только если засунуть его куда подальше, ибо Гриморрэ, обретя для себя такое удовольствие, стал по-настоящему преданным слугой вампирского сообщества и почитателем, ревнивым стражником Тёмного Закона.
И что было ещё хуже – Тёмный Закон не говорил о том, каким образом надлежит убивать жертв. Он только ограничивал их число строгими рамками, дополнительные решения по уменьшению или увеличению, как награду или наказание, принимал Совет. Но вот о способах молчали все. И хотя были жалкие попытки провести законопроект о недопустимости мучений для смертных, его не поддержали.
–Люди поступают ещё хуже по отношению к своим собратьям.
–Но люди их не выпивают.
–Они поступают гораздо хуже!
В итоге – сошлось всё на совести. На совести вампира. Так что герцог Гриморрэ не нарушал закона. За что было его наказывать?
Сегодня, в полнолуние (никакого эффекта мимо!) у Гриморрэ была очередная жертва. Он готовился к ней уже долго, выжидал этот необходимый срок по закону, разрешающий, наконец, снова убить.
И ночь пришла. И герцог Гриморрэ, облачённый по такому случаю в новую чёрную мантию, ушитую серебром и россыпью мелких рубинов (дорого, но удовольствие должно быть даже в такой, самой долгой жизни), стоял уже на специально построенном возвышении посреди идеально очерченной лесной поляны.
В небе стояла беспощадная равнодушная луна, проливающая свой жестокий свет на эту полянку. И свет расходился равномерно, и возвышал того, кто уже был возвышен.
Гриморрэ стоял на чёрной, подбитой бархатом трибуне. Всего три ступеньки поднимали его над поляной, и всего на три ступени возвышался он над всеми, и всё же – это был эффект господства, это было своеобразной красотой, вернее – одним из многих шипов этой самой красоты.
Он стоял мрачным изваянием, возвышаясь над всеми. Луна серебрила его фигуру, отражалась от рубиновых и серебряных нитей, ярче выхватывая их на фоне чёрного одеяния…
А на полянке, в самом центре уже ждал особенный стол. На резных ножках, купленный по случаю в Афинах, приписанный мастеру с таким именем, которое даже Гриморрэ без брани не мог повторить, он был накрыт сейчас дорогими тканями, тяжёлыми и недоступными простым смертным.
Не стол даже, а ложе!
Вокруг стола – слуги Гриморрэ, те, кто называл его Хозяином. И они стояли кругом, облачённые также, по случаю, в новые шёлковые чёрные мантии с капюшонами, только с вышивкой победнее – всё-таки главным должен быть Хозяин.
В руках некоторых свечи – конечно же, слепленные из чёрного воска. Другие, кому не досталось свеч, стоят, скрестив руки на груди, в немом почтении. Правда, есть среди них ещё один – слуга с дорогим футляром. Футляр раскрыт, из него блеск – кинжал. Особенный кинжал, выкованный не для битвы, но для причинения боли.
Гриморрэ поднялся на трибуну давно, но всё не мог наглядеться на полянку и на всё то, что та содержала. Ему нравилось, Хозяин был доволен. Этого он ждал. Это несло ему удовольствие.
Гриморрэ поднял затянутую бархатной перчаткой ладонь вверх и сверкнуло на его пальце кольцо. Сам Гриморрэ считал, что это дурной тон – носить украшение поверх перчаток, но мода была беспощадна и сейчас он поклонялся ей также, как и всему, что было создано для его услаждения.