Я знал, где у нас есть веревка – в прачечной. Ее хранили, чтобы развешивать на ней белье, сушиться – наверное, на тот случай, если все автоматические сушилки одновременно выйдут из строя. Благодаря моему прежнему высокому положению в Здании 31 я был единственным, кто знал, где раздобыть веревку или, скажем, три пропыленные канистры с прогорклым ореховым маслом двенадцатилетней давности.
Мы с полчаса подождали, пока угомонятся развеселившиеся после «Сладких Грез», потом прошли в столовую и принялись сортировать народ – отделять своих от чужих и связывать солдат Блайсделла бельевыми веревками. Как выяснилось, среди них не было ни одной женщины, все были крепкие, накачанные здоровяки с бычьими шеями, телосложением похожие на защитников из команды регбистов.
В столовой еще витали остатки «Сладких Грез», так что все мы были как будто немного навеселе, такие бодренькие и раскрепощенные. Мы посвязывали солдат Блайсделла парами, лицом друг к другу, надеясь, что при пробуждении их охватит приступ панической гомофобии. Дело в том, что один из побочных эффектов «Сладких Грез» у мужчин – стойкая и выраженная эрекция.
У одного из «бутсов» нашелся целый патронташ с зарядами для такого пистолета, как мой. Я забрал его, вышел на улицу и присел на ступеньку. Пока я перезаряжал пистолет, пары веселящего газа немного повыветрились у меня из головы. Небо на востоке начало розоветь. Скоро должно было взойти солнце. Начинался самый интересный день в моей жизни. Возможно, последний.
Амелия вышла и, ни слова не говоря, присела рядом со мной.
– Ну, как ты? – спросил я.
– Я вообще-то «сова», утро – не мое время суток, – она взяла мою руку и поцеловала ее. – Для тебя это, наверное, был сущий ад…
– Я принимаю свои пилюли, – я вставил в обойму последний заряд и защелкнул магазин на место. – Я хладнокровно пристрелил генерал-майора. Теперь меня отдадут под трибунал и повесят.
– Это была самозащита, – возразила Амелия. – Ты же сам объяснял Клоду! Ты защищал весь мир. Этот человек был наихудшим предателем человечества, какого только можно вообразить.
– Расскажешь это в суде. – Амелия прислонилась ко мне и тихо заплакала. Я отложил оружие и обнял ее. – Я не знаю, что за чертовщина теперь начнется. И, по-моему, Марти тоже не знает.
Тут к нам подбежал какой-то незнакомый солдат, с поднятыми вверх руками. Я поднял оружие и повернул ствол в его сторону.
– Эта зона закрыта для всех, кто не имеет особого допуска!
Он остановился примерно в двадцати шагах от нас, не опуская рук.
– Я – сержант Билли Рейтц, сэр, из мотопехоты. Скажите, ради бога, что происходит?
– Как вы сюда попали?
– Я просто пробежал мимо солдатика – и ничего не случилось. Объясните мне, что это за безумие?!
– Как я уже сказал…
– Да нет, сэр, я не про то, что здесь у вас, – он махнул рукой куда-то в сторону. – Вон там – что происходит?!
Мы с Амелией посмотрели за ограждение базы. И увидели в предрассветной мгле тысячи безмолвных людей, совершенно обнаженных.
Люди, входившие в состав Двадцати, могли решать сложные и интересные вопросы с помощью объединенного жизненного опыта и интеллекта. Причем они получили эти исключительные возможности сразу же после того, как стали гуманизированными.
Тысячи военнопленных в Зоне Канала составляли гораздо большее единое сообщество, а решить им надо было всего два вопроса: «Как нам выбраться отсюда?» и «Что делать дальше?».
Выбраться из лагеря оказалось таким простым делом, что над этим даже не пришлось особо задумываться. Большую часть работ в лагере выполняли военнопленные. Все вместе они знали о том, что и как тут на самом деле происходит, лучше, чем солдаты и компьютеры, которые всем руководили. Совладать с компьютерами оказалось проще простого – военнопленные просто симулировали несчастный случай, требующий срочной медицинской помощи, а потом попросили одну женщину (зная, что у нее доброе сердце и она не откажет в просьбе) уступить в нужную минуту свой комм.
Это случилось в два часа ночи. В два тридцать все солдаты-охранники были подняты по тревоге и отправились в лучше всего охраняемое огороженное место. Они сдались сразу, не сделав ни единого выстрела, потому что там их встретили тысячи вооруженных и явно разъяренных военнопленных. Солдаты не знали, что «злобные» военнопленные только делали вид, что разъярены, а на самом деле были физически не способны в кого-то стрелять.