Его логический ум подсказывал ему, что раз так, то они, вероятно, не хотят его смерти. Он мог бы придумать причины для этого, но они были в лучшем случае теоретическими. Самая сильная из них, с точки зрения мотивов, которые могли бы волновать Менлима, касалась его репродуктивной способности. Элерианец он или нет, но Териан мог быть стерилен. Чертовски много мужчин-сарков рождались стерильными; весьма вероятно, что и большая часть элерианских мужчин тоже.
Возможно, это делало Ревика в глазах Тени даже более ценным, чем его жена.
Если они до сих пор не придумали жизнеспособного способа клонирования элерианцев, учитывая их более деликатные отношения между светом и материей и неспособность вытащить душу с соответствующими атрибутами из земель за Барьером, Ревик мог бы оказаться их лучшим выбором в разведении большего количества телекинетиков.
Возможно, они думали, что смогут извлечь из него достаточно биологического материала, чтобы создать, по крайней мере, ещё одного элерианского ребёнка — может, на этот раз с Кассандрой.
Впрочем, Ревику это тоже не казалось верным.
Нет, было что-то ещё.
Они чего-то от него хотели. Менлим чего-то от него хотел.
Возможно, это нечто не такое очевидное.
Ревик знал, что его резонанс с Менлимом и Дренгами по-прежнему жил там, в некоторых частях его структур. Он мог навсегда остаться там, учитывая то, как Ревик был воспитан, но он сомневался, что этого было достаточно, чтобы завербовать его, даже если бы прямо сейчас он не был ходячим мертвецом.
Но размышления о том, как его воспитали, только напомнили ему, что Менлим теперь будет делать то же самое с его дочерью. Эта мысль душила его, мешала дышать.
Его дочь.
Их дочь.
Мысль о том, что она тонет в свете Дренгов, вынужденная резонировать с ними, сливаться с этими твёрдыми серебряными нитями, вызывала у него физическую тошноту. Запредельную тошноту. Он едва мог думать об этом, не желая закричать.
Впрочем, он уже знал, что будет делать.
Он скорее убьёт её, чем позволит этому случиться.
Пусть она вернётся другим путём, если захочет, но не таким. Он не оставит её здесь, как оставили его самого. Он не позволит ей страдать от жизни, подобной той, которую ему приходилось вести: где всё, что она могла сделать — это платить, платить и платить за грех быть оставленной позади. Он не позволит ей получить пожизненный долг из-за того, кем она станет, живя под опекой Менлима.
Нет, если он не сможет вытащить её, то убьёт.
Более того, Балидор убьёт её ради него.
Его дочь уйдёт с ним и Элли — с ними обоими.
Пусть она вернётся позже, может быть, когда это сделают сами Элли и Ревик. Может быть, даже с ними, в какой-то другой части этой жизненной волны. В какой-то более спокойный, мягкий момент в истории.
Дочь, сестра, подруга.
Стиснув зубы, чтобы сдержать волну эмоций, поднявшуюся при этой мысли, он вытер глаза тыльной стороной ладони. Он выпалил вопрос Врегу, прежде чем позволил себе подумать о том, что говорит.
— Куда вы её дели? — сказал он, не замедляя шага. — Элли?
Ревик почувствовал, как другой мужчина повернулся, хотя и не мог видеть его в темноте. На этом чёрном, как смоль, небе не было ни звёзд, ни луны. В воздухе до сих пор стоял запах дыма от пожаров.
Несмотря на это, он чувствовал, что Врег тупо смотрит на него, идя по той же лужайке вдоль деревьев Восточного Центрального парка. Поначалу китайский разведчик казался совершенно сбитым с толку этим вопросом, не понимая, о чём вообще спрашивал его Ревик.
В конце концов, ему ответил Джон, который шёл по другую сторону от Врега.
— Мы положили её в вашу постель, — просто сказал Джон.
Ревик почувствовал, как что-то в его груди расслабилось.
— Ладно — сказал он. — Хорошо.
Он не понимал, почему захотел это знать, и почему ответ Джона наполнил его облегчением. Но так оно и было. Он почти видел её там, мирно лежащую под одеялом. Он знал, что на самом деле её там не было, но каким-то образом этот образ принёс ему смутное умиротворение.
— Хорошо, — повторил он, стиснув зубы. — Спасибо.
Он почувствовал, как остальные переглянулись.
Однако Джон лишь пожал плечами, отмахиваясь от его слов.
— Это сделал Балидор, — объяснил он.
Ревик кивнул, ступая по тёмной траве.
— Хорошо, — повторил он.
Некоторые из них продолжали смотреть на него.
Он чувствовал в них печаль, особенно в Гаренше, который не переставал плакать с тех пор, как они вышли через парадные двери отеля. Джон в основном ощущался пустым — вероятно, и Ревик ощущался так для остальных.