Он вышел из машины, чтобы открыть дверь Матео, и, когда мальчик выпрыгнул, Люк не удержался — положил ему руку на плечо, крепко, на секунду.
— До следующего раза, командир.
Когда машина Люка скрылась за поворотом, Матео, уже на пороге дома, посмотрел на маму своими ясными глазами.
— Мама, а он... он и есть мой папа, который далеко?
Сара опустилась перед ним на колени, глядя в это маленькое лицо, на котором теперь читалась не детская, а какая-то очень взрослая серьёзность.
— Да, солнышко. Он и есть.
— Он хороший, — просто сказал Матео и побежал в дом, снимая куртку.
Сара осталась стоять на крыльце. Ветер, тот самый, что помог запустить змея, трепал её волосы. Она думала о поющей леске, соединяющей землю и небо. О двух фигурах на фоне облаков. О слове «папа», прозвучавшем так естественно и так неизбежно.
Стена рухнула. Не со взрывом, а с тихим шелестом шёлка воздушного змея, поймавшего ветер. И она понимала, что отступать больше некуда. Игра в «старого друга» закончилась. Началась другая, куда более страшная и прекрасная — игра в семью. И правила к ней ещё только предстояло написать. Всем троим.
Глава 9: Ночные кошмары
Гроза налетела внезапно, как разбойник. Ещё вечером было тихо и душно, а к полуночи небо раскололось белыми трещинами молний, и грохот, казалось, сотрясал самые основы дома. Сара проснулась от тихого всхлипа, а потом отчаянного плача, пробивавшегося сквозь рёв стихии.
Матео.
Она сорвалась с кровати, накинула халат и уже бежала по коридору в его комнату, когда заметила свет под дверью и услышала низкий, успокаивающий голос. Не женский голос Аны, которая ночевала у своей больной сестры. Мужской.
Она замерла у приоткрытой двери, не в силах пошевельнуться.
В комнате, освещённой мягким светом ночника, Люк сидел на краю кровати. Он был в мятой футболке и тренировочных штанах — видимо, не успел даже переодеться после работы. Матео, весь в слезах, прижимался к его груди, маленькие ручки вцепились в ткань футболки так, что побелели костяшки.
— Это просто великаны-небовики играют в кегли, — тихо, почти напевая говорил Люк, одной рукой гладя сына по взмокшим от страха волосам, а другой показывая на окно, где снова полыхнуло. — Смотри, вот одна кегля упала — бум! А вот другая — ба-бах! И они все такие неуклюжие, поэтому так громко.
— П-правда? — всхлипнул Матео, не выпуская его из объятий.
— Конечно. Я в твоём возрасте тоже их боялся. Пока мой дедушка не рассказал мне эту историю. — Голос Люка был тёплым, бархатным, полным такой беззащитной нежности, что у Сары перехватило дыхание. — Они на самом деле добрые. Просто очень большие и шумные. И они охраняют сны всех детей. Чтобы никто плохой не пришёл, пока гроза гремит снаружи. Это как сигнализация.
Матео чуть ослабил хватку, прислушиваясь. Новый раскат грома заставил его вздрогнуть, но он уже не зарыдал, а просто глубже зарылся в объятия отца.
— А... а молнии?
— А молнии — это они зажигают фонарики, чтобы друг друга в темноте видеть. Представь, как им тяжело — такие огромные, а впотьмах.
Постепенно рыдания утихли, сменились прерывистыми всхлипами, а потом и вовсе затихли. Люк не переставал гладить его по спине, тихо напевая какую-то старую, бессвязную мелодию. Сара узнала её. Это был мотив из той песни, что он всегда напевал, когда они гуляли у реки. Он считал, что у него нет голоса, и стеснялся петь при людях.
Теперь он пел для их сына.
Она стояла в тени коридора, и щемящая, острая грусть охватила её с такой силой, что она прижала ладонь ко рту, чтобы не издать звука. Это была не злость. Не ревность. Не страх. Это была глубокая, пронзительная скорбь по тем пяти годам, которые они потеряли. По всем этим ночам, когда она одна успокаивала Матео от кошмаров и страхов. По всем этим утрам, когда она видела в его глазах вопрос о папе, на который у неё не было хорошего ответа.
Она видела сейчас, как естественно, как правильно выглядит эта картина. Отец и сын. Её мальчик, нашедший наконец убежище не только в её объятиях, но и в сильных, надёжных руках другого человека. Человека, который был частью его самого.
Люк осторожно уложил Матео на подушку, поправил одеяло.
— Они уже почти доиграли, — прошептал он. — Сколько кегль может быть? Спи, командир. Я побуду тут.