— Абсолютно, — согласился он с такой готовностью, что стало ясно — он и не рассчитывал на большее. Пока что.
Так началась их странная деловая жизнь. Раз в неделю он приезжал в «Эдельвейс» с папкой или планшетом. Обсуждали сорта, палитры, долговечность, ароматы. Сначала диалоги были короткими, выверенными, как бухгалтерские отчёты.
— Гортензии в холле могут увядать от сквозняка. Предлагаю заменить на эвкалипт и сухоцветы.
— Согласен. Но добавьте живого зелёного. Плющ, может быть.
— Плющ ядовит для кошек. У вас в концепции упоминаются pets-friendly номера.
— Ах, да. Вы правы. Тогда… папоротники?
Он учился. Не просто кивал, а впитывал, спрашивал, спорил по делу. И Сара, против своей воли, вовлекалась. Это было вызовом — создавать не просто украшения, а атмосферу. Его увлечённость проектом была заразительной.
А потом границы начали размываться. Деловой час затягивался на полтора. Разговор о кислотности воды для пионов плавно перетекал в воспоминание о том, как они пытались вырастить подсолнух на балконе её старой квартиры и залили соседей. Шутка про «диктаторские замашки» её поставщика тюльпанов вызывала у него смех — тот самый, глухой и радостный, которого она не слышала пять лет.
Их взгляды, всегда устремлённые на эскизы или образцы, начали встречаться. Задерживаться. Сначала на долю секунды, потом — на две, на три. В его карих глазах уже не было прежней бури боли или мольбы. Появилось что-то другое. Внимательное. Изучающее. Как будто он заново открывал для себя не только женщину, которую любил, но и человека, которым она стала: уверенную, талантливую, остроумную.
Однажды, в дождливый четверг, когда в лавке никого не было, они спорили о запахе.
— Жасмин в номерах — это слишком, — настаивала Сара, отодвигая ветку с белыми цветками. — Он одурманивающий. Утром у гостя будет болеть голова.
— Но он… напоминает, — тихо сказал Люк, не глядя на неё, проводя пальцем по бархатному лепестку.
Она поняла. Он напоминал о том самом старом кусте жасмина под окном её съёмной комнаты, аромат которого смешивался с запахом их любви. Она резко отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар.
— Тогда… только в холле. Один горшок. В углу.
Он начал привозить кофе. Не как жест галантности, а как часть ритуала. «Двойной эспрессо, без сахара, как вы любите». Он помнил. Она бормотала «спасибо» и чувствовала себя беззащитной. Потом он как-то раз попросил показать ему «кухню» — подсобное помещение, где она составляла букеты. Увидев её рабочий стол, заваленный засушенными цветами, лентами и эскизами, он рассмеялся.
— Ничего не изменилось. Только бардак стал профессиональнее.
— Это творческий беспорядок! — возмутилась она, и в её голосе прозвучали нотки старой, легкомысленной обиды, которая когда-то заканчивалась поцелуем.
Они замолчали, осознав это. Воздух стал густым.
Самым опасным были моменты, когда говорил Матео. Люк научился «случайно» задерживаться ближе к вечеру, когда она закрывала лавку и заезжала за сыном из садика. Мальчик, теперь уже открыто обожающий «папу Люка», вываливал на него все новости. И Люк слушал, отвечал, шутил, а его взгляд постоянно переключался с сияющего лица сына на лицо Сары. И в этом взгляде было столько тёплой, спокойной, семейной нежности, что у неё подкашивались ноги.
Однажды, когда Матео увлёкся новой игрушкой в углу лавки, а они стояли у прилавка, подводя итоги встречи, Люк неожиданно сказал:
— Ты создала невероятное дело, Сара. Я… я им восхищаюсь. И горжусь. Хотя и не имею на это права.
Он не смотрел на неё, разглядывая этикетку на вазоне с орхидеей.
— Это не дело. Это жизнь, — выдохнула она, не думая.
— Да, — он встретился с ней глазами. — Похоже, это общее у нас с тобой осталось. Умение превращать жизнь в дело, а дело — в жизнь.
В этот момент их разделяла лишь ширина прилавка. И пять лет боли. И море невысказанного. Но также — знание о спящем в соседней комнате сыне, о совместно запущенном воздушном змее, о сотне чашек кофе и деловых споров, которые на самом деле не были деловыми.
Она первой отвела взгляд, будто обожглась.
— В следующий вторник, в десять. Привезите образцы мрамора для вестибюля, чтобы я подобрала оттенок зелени.
— Обязательно, — кивнул он, и в уголках его глаз обозначились лучики морщин — от улыбки, которую он сдержал.
После его ухода Сара долго стояла, опершись о стойку, где лежал недопитый остывший эспрессо из его рук. Деловой предлог трещал по швам. Под ним проступала сложная, живая ткань их общих воспоминаний, общей потери и нового, хрупкого взаимного интереса. Они уже не были врагами. Ещё не стали lovers. Они были… партнёрами. По бизнесу. По родительству. А что насчёт всего остального — этот вопрос висел в воздухе, как аромат жасмина, напоминающий, но не дающий ответа.