Паника, холодная и липкая, сжала ей горло. Она набрала номер скорой, руки тряслись так, что она едва могла удержать телефон. И почти рефлекторно, вторым номером, позвонила ему.
— Люк, — её голос сорвался на шёпот. — Матео... ему очень плохо. Я вызываю скорую.
На том конце секунду было тихо. Потом резкий вдох и чёткие, как удары топора, слова:
— Адрес скорой. Я еду в больницу. Встречаю там.
Он не спросил «что случилось». Не сказал «держитесь». Он просто взял на себя часть её кошмара. Стал действием там, где она была парализована страхом.
В приёмном отделении детской больницы царил сюрреалистичный ад. Яркий свет, плач детей, спешащие врачи. Матео, горячий как уголёк, лежал на каталке, и его маленькая рука слабо сжимала её палец. Сара отвечала на вопросы врача автоматически, её мысли метались между сыном и дверью, в которую он должен был войти.
И он вошёл. Не вбежал, но вошёл стремительно, с лицом, высеченным из белого мрамора. Его взгляд мгновенно нашёл их, и он, не обращая внимания на медсестёр, подошёл к каталке. Его рука, большая и тёплая, легла на лоб Матео.
— Привет, командир, — он прошептал, и голос его был на удивление мягким, хотя глаза выдавали дикий ужас. — Мы тут с мамой. Всё будет хорошо.
И он включился. Полностью. Когда Матео забрали на рентген и анализы, он не сидел сложа руки. Он говорил с администраторами, узнавал о лучших дежурных педиатрах, принёс ей воды, когда она не могла оторваться от двери процедурной. Он был тихой, уверенной силой в центре хаоса.
Диагноз прозвучал как приговор: двусторонняя пневмония. Матео перевели в палату, подключили к капельницам и мониторам. Маленькая фигурка на большой больничной кровати казалась такой хрупкой, что у Сары перехватило дыхание.
Они остались вдвоём у кровати. Ночь тянулась бесконечно. Люк придвинул к стене два неудобных пластиковых кресла. Он не пытался её утешать словами. Просто сидел рядом, его плечо касалось её плеча, и это прикосновение было единственной реальной точкой в кошмарном сне.
— Он крепкий, — тихо сказал Люк, глядя на бледное личико сына. — Он боец. Как ты.
— Я не могу... я не могу это пережить снова, — вырвалось у Сары, и она сама испугалась этого признания. — Однажды я уже чуть не потеряла его, когда он был младенцем. Бронхит... это было так страшно.
Он повернулся к ней. В тусклом свете ночника его глаза были огромными и бездонными.
— Ты не одна. В этот раз — не одна. Я здесь. И я никуда не уйду. Что бы ни случилось.
И он доказал это. Он дежурил у кровати, менял холодные компрессы, уговаривал Матео сделать хоть глоток воды. Когда мальчик бредил и звал «папу», Люк брал его руку в свою и без устали шептал: «Я здесь, сынок. Я с тобой. Держись за меня».
Именно в одну из таких долгих ночных смен случилось чудо. Матео, измученный жаром, вдруг открыл мутные глаза и с трудом сфокусировался на Люке.
— Папа... небо... змей...
— Он тут, — немедленно отозвался Люк, наклоняясь к нему. — Мы его оставили дома, он охраняет твою комнату. Как только ты поправишься, мы запустим его на пляже. Обещаю.
— Обещаешь? — слабый шёпот.
— Клянусь, — сказал Люк, и в его голосе прозвучала такая абсолютная, такая отеческая серьёзность, что у Сары навернулись слёзы.
Матео слабо кивнул и снова провалился в забытье, но теперь его рука не выпускала палец отца.
Сара наблюдала за этой сценой, и что-то в её душе, что-то зажатое и окаменевшее, вдруг растаяло. Она видела не наследника Ромеро, пытающегося загладить вину. Она видела отца. Настоящего. Уязвимого до слёз, но несгибаемого в своей решимости быть опорой для сына. Он боялся так же, как и она. Но его страх не парализовал его. Он заставлял его действовать. Быть сильным для них обоих.
На третью ночь, когда кризис миновал и температура начала спадать, Люк сидел в кресле, держа на коленях спящего Матео (врачи разрешили брать на руки). Он тихо напевал ту самую старую мелодию. Его голова была склонена к тёмным волосам сына, глаза закрыты. Он выглядел измождённым, но в его позе была такая нежность, такая абсолютная самоотдача, что у Сары сердце сжалось от боли и чего-то ещё, похожего на благодарность.
Она подошла, накрыла его плечи своим пледом. Он вздрогнул и открыл глаза.
— Спи, — прошептала она. — Я пободрствую.
— Не могу, — он покачал головой, прижимая Матео чуть крепче. — Должен быть начеку.
— Я знаю, — она села на край кровати рядом с его креслом. Их колени почти соприкасались. — Спасибо. За всё.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было триумфа. Была лишь глубокая, общая усталость и та самая незащищённость, которую он больше никому не показывал.
— Не благодари. Это... это моё право. И моя обязанность. Я так долго ждал, чтобы иметь это право.