— Мы передумали насчёт ресторана, — сказала Сара, поворачиваясь к нему. В её глазах светилась смесь смущения и озорства. — Решили, что первое свидание должно быть... честным. Со всеми членами новой формирующейся ячейки общества.
— Папа! Смотри, он не летит! — закричал Матео, не отрываясь от своего змея.
Люк подошёл, поставил корзину и опустился на корточки рядом с сыном.
— Давай-ка посмотрим, командир. Ветер сегодня капризный, с реки дует. Надо дать ему больше разбега.
Их первое «свидание» началось не с разговоров друг с другом. Оно началось с бега по мокрой от росы траве, с смеха, когда змей всё-таки рванул вверх, с совместного триумфального «Ура!». Сара наблюдала за ними, расстилая плед и раскладывая содержимое корзины, и на её лице была такая мягкая, неприкрытая улыбка, что Люк, увидев её краем глаза, чуть не уронил катушку с леской.
Потом был пикник. Простой, немного неловкий, невероятно домашний. Матео, наевшись персиков и сыра, уполз исследовать берег на предмет лягушек. И они остались вдвоём, сидя на пледе, слушая, как шумит река и кричит их сын где-то в кустах.
— Спасибо, — тихо сказала Сара, отламывая кусочек лепёшки. — За то, что не привёз шампанского и устриц.
— Я подумал, что устрицы с яблочным соком — сомнительная комбинация, — с серьёзным видом ответил он, и она рассмеялась. Звонко, по-настоящему.
Этот смех снял последнее напряжение. Они говорили. Не о прошлом. Не о боли. О том, как Матео выучил стишок про лягушку. О дурацком заказе на букет из капусты для ресторана фермерской кухни. О том, как Люк в своём первом отеле хочет сделать зимний сад с орхидеями и хочет её совета. Простые, текучие, живые разговоры двух людей, которым интересно то, что интересно друг другу сейчас.
Люк смотрел на неё, впитывая каждую деталь: как солнце играет в рыжеватых прядях её волос, выбившихся из пучка, как она морщит нос, отгоняя осу, как её пальцы, привыкшие к стеблям, ловко снимают кожицу с персика. Он видел не ту девушку с моста, а женщину. Сильную, мудрую, с лёгкими морщинками у глаз от смеха и забот, и бесконечно прекрасную.
— Что? — спросила она, поймав его взгляд.
— Я просто... рад, что мы здесь, — честно ответил он, не в силах подобрать других слов.
Она кивнула, отводя глаза, но на щеках у неё вспыхнул лёгкий румянец.
— Я тоже.
Потом подбежал Матео, мокрый по колено, с довольной рожей, потому что «лягушка почти дала себя поймать». И они втроём пошли искать эту лягушку, и Люк, к всеобщему восторгу, снял туфли и носки и зашёл в прохладную воду, поднимая ил со дна. Он был смешным и нелепым — наследник Ромеро, барахтающийся в речке ради улыбки сына и её смеха.
И в этом не было ничего от показной жертвенности или попытки понравиться. Это было естественно. Как будто он наконец-то снял тесный, чужой костюм и надел то, что было ему впору — простоту этого дня, этой поляны, этой маленькой, шумной семьи.
На обратном пути, уже вечером, Матео заснул на заднем сиденье, прижимая к себе спасённого от воды, слегка потрёпанного змея. В машине пахло речной водой, травой и счастьем.
Люк остановился у её дома. Вышел, чтобы открыть ей дверь.
— Спасибо за... за первое свидание, — сказал он, глядя ей в глаза. — Это было лучше любого ресторана в мире.
— Да, — согласилась она. И, сделав шаг, неожиданно поднялась на цыпочки и быстро, почти невесомо, поцеловала его в щёку. — Спасибо за змея. И за то, что не испугался речной воды.
Он замер, почувствовав прикосновение её губ — мимолётное, но жгучее, как обещание.
— Я... я не испугаюсь, — прошептал он. — Больше ничего.
Она улыбнулась, взяла сонного Матео на руки (он бурно запротестовал, но быстро обмяк) и пошла к дому. На пороге обернулась.
— В следующую субботу... у Матено выступление в саду. Стишок про ту самую лягушку. Хочешь прийти?
— Я буду, — он ответил без колебаний. — В любую погоду.
Она кивнула и скрылась в доме. Люк стоял у машины, прикасаясь пальцами к тому месту на щеке, где ещё горел след её поцелуя. Не страстного. Не романтического. Дружеского, благодарного. Но для него это было больше, чем любая страсть. Это было начало. Настоящее начало.
Он сел в машину, но не завёл мотор сразу. Сидел, глядя на освещённые окна её дома, и чувствовал, как в его душе, так долго бывшей холодной пустыней, медленно, нежно прорастает что-то новое. Хрупкое, как первый росток. И крепкое, как корни, уходящие в общую для них троих почву — почву из речной грязи, детского смеха и простого хлеба, съеденного на обочине жизни, которая, наконец, повернулась к нему своим добрым, солнечным лицом.