— Сара, подожди... — его рука снова потянулась к ней, но замерла в воздухе.
— Нет, Люк. Всё кончено. Объяснения опоздали на пять лет. Оставь меня в покое. Иди женись на своей невесте из подходящей семьи. Будь счастлив.
Она сказала это, не оборачиваясь, и пошла прочь, к смеющемуся сыну, который махал ей рукой. Каждый шаг отдавался болью в груди. Каждое слово Люка жгло, как раскалённое железо, оставляя в душе не язвы гнева, а страшные, зияющие вопросы.
Но хуже всего было то, что в его глазах она увидела не ложь. Она увидела шок. Истинный, неподдельный ужас человека, который только что осознал масштаб катастрофы. И этот ужас был страшнее любой лжи, потому что он означал одно: их разлучили. Намеренно и жестоко.
Она подхватила на руки смеющегося Матео, прижала к себе, почувствовав, как он обвил её шею своими маленькими ручками.
— Мама, ты плакала? — спросил он, касаясь её влажной щеки.
— Нет, солнышко. Это просто ветер, — прошептала она, унося его прочь от фонтана, от человека, чьё лицо было искажено немой агонией.
Она ушла, оставив его стоять среди шумящих вечерним ветром деревьев, раздавленного грузом правды, которую он услышал, и той, которую ему ещё только предстояло узнать. А этот груз, как он уже начинал подозревать, был намного, намного тяжелее, чем он мог себе представить.
Глава 5: Правда, пришедшая по почте
Тот вечер после сквера был похож на жизнь в аквариуме с мутным стеклом. Сара двигалась механически: ужин, ванна для Матео, сказка. Она отвечала, улыбалась, но сама себя не слышала. В ушах стоял её собственный крик: «Ты струсил!» И его глаза. Его ужаснувшиеся глаза.
Когда Матео наконец уснул, она опустошённо спустилась в гостиную. Нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума. Решение пришло само: генеральная уборка. Агрессивная, беспощадная. Она начала с антресолей в своей спальне, куда годами сваливалось всё, на что не хватало духу выбросить.
Старые учебники, выцветшие открытки, коробки с безделушками. Она яростно сортировала, швыряя ненужное в чёрный мешок. Пыль щекотала ноздри, слёзы подступали снова — теперь уже от бессилия и этой душащей пыли.
И тогда, из-за давно забытой коробки с мамиными старыми шляпами, выпал пакет. Не конверт, а плотный, пожелтевший бумажный пакет с завязками, на котором женским, аккуратным почерком было выведено: «На память. Не торопиться.»
Почерк матери.
Сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе. Она развязала тесёмки дрожащими пальцами. Внутри лежала стопка конвертов. Десятки конвертов. Все — с американскими марками. Все — с одним и тем же, до боли знакомым, стремительным почерком. Luca Romero.
Время остановилось.
Воздух вылетел из лёгких. Она села на пол, прислонившись к кровати, не в силах пошевелиться. Первый конверт был датирован через неделю после их прощания на мосту.
«Моя Сара,
Сегодня первый день без тебя, и он похож на ночь. Нью-Йорк орет, но вокруг меня тишина. Я пишу это в гостиничном номере, который больше похож на тюремную камеру. Отец приставил ко мне "сопровождающего". Каждое мое движение контролируется. Но они не могут контролировать мои мысли. Они все о тебе...»
Она читала, и мир медленно, с леденящим скрежетом, начал переворачиваться с ног на голову.
Письмо за письмом. Он писал каждый день. Сначала полные тоски, любви и надежды. Потом — всё более тревожные, потому что она не отвечала.
«Сара, я отправил уже двадцать писем. Почта работает? Твой телефон не отвечает. Я в панике. Если ты читаешь это — дай знать хоть слово. Любой ценой...»
Потемневшие от времени листки, исписанные на коленке в кафе, на оборотах каких-то документов, на фирменных бланках отелей. История его отчаянной, одинокой борьбы.
«Они узнали, что я пытаюсь найти способ вернуться. Отец сегодня устроил "разговор". Он сказал, что если я брошу стажировку, он отречется от меня. А мать... мать сказала, что ты уже нашла кого-то другого. Я не верю. Я не могу в это поверить. Но почему ты молчишь?..»
«Я пытался сбежать. Купил билет. Они сняли меня с рейса прямо у выхода на посадку. Теперь у меня нет даже паспорта. Я как пленник. Сара, если это когда-нибудь дойдет до тебя — я не предавал тебя. Я боролся. Борись и ты...»
И самое страшное, одно из последних в пачке, написанное дрожащей, почти неразборчивой рукой:
«Сегодня ко мне пришла мать. Сказала, что у них есть информация. Что ты... что ты не хочешь меня больше видеть. Что ты просила передать, чтобы я оставил тебя в покое. Она показала бумагу... с какой-то печатью. Я не верю. Я НЕ ВЕРЮ. Но боль от твоего молчания убивает. Если это правда... то прости меня. Прости за всё. И прощай.
Твой, навсегда твой, даже если ты этого не хочешь,
Люк.»