— Найти компромат. Запугать. Заставить уехать. Стандартный набор. Но... — Маркос потёр переносицу. — Слушай, я порылся в старых бумагах отца. Он уже в маразме, ничего не помнит. Я нашёл кое-что. Переписку.
Он достал из портфеля тонкую папку и положил на стеклянный стол. Люк не дышал.
— Твой отец не ограничился запугиванием, — Маркос откашлялся. — Он встретился с ней. Лично. Когда она была уже... на сносях.
Воздух в офисе вдруг стал густым, как сироп. Люк схватился за край стола, чтобы не упасть.
— Что... что ты сказал?
— Она была беременна, Люк. Очень беременна. Твой отец предложил ей деньги. Очень большие деньги. Чтобы она уехала, сделала аборт или родила и отдала ребёнка. А главное — чтобы она написала тебе письмо. О том, что разочаровалась, что встретила другого, что просит не искать её.
Мир перед глазами Люка распался на пиксели, а потом собрался в новую, чудовищную картину. Её лицо в сквере. Её слёзы. «Я узнала, что беременна. И я одна осталась со всем этим...»
— Она отказалась, — продолжил Маркос, глядя в пол. — От денег, от всего. Сказала, что будет растить ребёнка сама. Но твой отец пригрозил. Не ей. Её матери. Её больной, одинокой матери. Что сделает так, что та потеряет работу и останется без пенсии. Что разрушит и её маленькую жизнь тоже.
Люк зажмурился, пытаясь сдержать рвущийся из груди рёв. Он видел это. Видел, как его отец, холодный и непоколебимый, сидит напротив хрупкой, испуганной Сары. Давит на её самое больное место. Любовь к матери.
— Она согласилась на письмо, — выдохнул Маркос. — Чтобы защитить свою семью. Написала, что уходит. Но денег не взяла. Ни цента. А через пару дней её мать... ну, у неё случился инсульт. Не знаю, связано или нет, но...
Люк больше не слушал. Он мчался по коридору, снося на пути всё, как торнадо. Лифт. Машина. Дом его родителей.
Особняк «Ла-Кумбре» встретил его мёртвой, музейной тишиной. Он влетел в кабинет отца, не постучав.
Висенте Ромеро сидел в своём кожаном троне у камина, читая газету. Он медленно опустил её.
— Люк. Какой неожиданный визит. Уже передумал насчёт глупого разрыва контрактов?
— Беременна, — выпалил Люк, и его голос дрожал от нечеловеческого напряжения. — Она была беременна. Моим ребёнком. И ты встретился с ней. Ты шантажировал её. Ты заставил её написать это письмо.
На лице отца не дрогнул ни один мускул. Только глаза, холодные, как агат, сузились.
— Кто тебе наболтал эту чушь? Тот выродок Маркос? Я всегда говорил...
— ОТВЕЧАЙ! — рёв Люка потряс хрустальные подвески люстры. — Это правда? Да или нет?!
Молчание отца было красноречивее любого признания. Оно длилось вечность.
— Я действовал в интересах семьи, — наконец, ровным, ледяным тоном произнёс Висенте. — Она была неподходящей партией. А этот... ребёнок, мог стать оружием против тебя, против нашей репутации. Я предложил цивилизованное решение. Деньги. Она была упряма. Мне пришлось... надавить.
— Надавить? — Люк захохотал, и этот звук был страшнее крика. — Ты уничтожил мою жизнь! Ты украл у меня пять лет! Ты украл у меня сына!
Он впервые произнёс это вслух. Сын. Слово ударило его с новой силой, отозвавшись физической болью где-то под сердцем.
В этот момент в дверях кабинета появилась Элоиза. Белая как мел, в шелковом пеньюаре. На её лице читался ужас.
— Люк... я всё слышала... — она заломила руки.
— А ты, мама? — он повернулся к ней, и в его взгляде было столько ненависти и боли, что она отступила. — Какая была твоя роль в этом спектакле? Письма? Ты же перехватывала мои письма к ней, да? Ты сказала мне, что она не отвечает, что у неё новый мужчина! Ты ЛГАЛА!
— Я... я хотела тебя защитить! — заплакала Элоиза. — Я видела, как ты страдаешь! Она бы только тянула тебя на дно! Эта девчонка и её незаконнорожденный...
— ЗАТКНИСЬ! — заорал он так, что мать вздрогнула и притихла. — Не смей так говорить о ней. И о моём сыне. Вы оба... вы не родители. Вы тюремщики. Вы монстры.
Он окинул их обоих взглядом, полным презрения и окончательного, бесповоротного разочарования.
— С этого момента у меня нет семьи. Ни отца, ни матери. Есть только враги, которые разрушили всё, что мне было дорого. Контракты разорваны. Мой капитал — мой. Я ухожу из холдинга. И если вы когда-нибудь попробуете приблизиться к ней или к... к моему ребёнку, — он сделал паузу, чтобы его слова легли, как клятва, — я обрушу на вас всё, что у меня есть. Я расскажу прессе, акционерам, всему миру, какие вы подлые, лживые люди. Я уничтожу вашу бесценную репутацию. Кирпичик за кирпичиком.