— И молиться, — жестко добавил Ршава.
— И молиться, — согласилась Ингегерд. — Но к Фосу возносится так много молитв. Кто может сказать, найдется ли у него время озаботиться моей? А вы не помолитесь тоже за Гимерия, пожалуйста? Вы очень святой человек, святейший отец, и бог вероятнее к вам прислушается, чем ко мне.
«Она что, издевается надо мной?» — изумился Ршава. То, как она употребила его титул, вполне это предполагало. Но говорила она совершенно серьезно. Прелату захотелось почесать голову. Он не понимал Ингегерд. Он вообще не понимал женщин, но даже не догадывался, насколько он их не понимает. Но с ней, в отличие от остальных, он хотя бы сознавал свое непонимание.
— Я буду молиться за него, — пообещал Ршава внезапно охрипшим голосом.
Ингегерд сделала реверанс:
— Спасибо, святейший отец.
И она направилась к выходу, величавая, как идущий под всеми парусами корабль.
Пока Ршава глядел ей вслед, торговец мехами за его спиной громко проворчал — другу или своей жене:
— Он называет себя святым человеком. И ожидает, что другие тоже будут называть его святым человеком, клянусь благим богом!.. Но ему больше нравится говорить с этой северной шлюхой, чем со мной. О да! Готов на это поставить. И не только говорить, если я не ошибаюсь.
Ршава медленно повернулся. Он помнил суровый мозаичный лик Фоса, оценивающего людские прегрешения, на огромном куполе столичного Собора. Никто из людей не мог сохранять спокойствие под этим требовательным и неумолимым взглядом. В тот момент Ршава вполне мог показаться воплощением Фоса. Кровь отхлынула от лица торговца, оно стало смертельно бледным.
— Вы что-то сказали обо мне? — осведомился прелат во внезапно повисшем молчании.
Он ждал ответа с холодным любопытством: хватит ли у торговца наглости бросить вызов ему в лицо? Ршава считал, что не хватит, и не ошибся. Все еще бледный и перепуганный, торговец покачал головой и пробормотал:
— Нет, святейший отец, я ничего такого не говорил. Вам, наверное, послышалось.
— Неужели? — Ршава выдержал тяжелую паузу. — Что ж, пожалуй, такое возможно. Маловероятно, но возможно.
Он не назвал торговца лжецом напрямую, но результат оказался почти таким же. Толстяк засеменил к выходу и почти выбежал из храма. Ршава изумился бы, если бы тот пришел молиться сюда снова. Но все же прелат лелеял надежду, что торговец будет возносить молитвы Фосу в другом храме. Ршава не хотел обратить душу купца к Скотосу.
Прелат едва не сплюнул, подумав о темном боге, но сдержался. Наблюдавшие за ним прихожане наверняка подумали бы, что он плюнул, осуждая торговца мехами. А этого Ршаве не хотелось: толстяк и сам достаточно осудил себя.
Позднее — намного позднее — Ршава будет гадать, не стал ли тот момент чем-то вроде своеобразного водораздела. И вспоминать, не возникло ли у него тогда хотя бы слабое предчувствие. Но как бы он ни рылся в памяти, поиски эти вновь и вновь оказывались напрасными. Он не знал. Он даже не подозревал. Какой человек способен заглянуть в будущее? Ясновидящий? Да… и нет. Ршава очень хорошо помнил, что случилось с Эладом. Если бы предсказатель не напугал себя до смерти…
В то утро больше никто почему-то не захотел обратиться к Ршаве с вопросом. Более того, храм опустел на удивление быстро. Один из священников улыбнулся прелату и сказал:
— Вам надо почаще нагонять на них страх божий, святейший отец. Тогда у нас останется больше времени для себя.
Ршава одарил его таким же взглядом, как и торговца:
— Занимайся своими делами, Ориф. А делами храма я займусь сам.
Торговец мехами после слов Ршавы побледнел, Ориф же покраснел. Значит, храбрости в нем оказалось больше. Священник гордо задрал подбородок:
— Я не имел в виду ничего дурного, святейший отец. Просто… пошутил, если так можно сказать.
— Возможно, ты можешь так сказать, — ответил Ршава.
Ориф еще больше покраснел и затем поклонился, будто желая показать, что оказывает прелату уважение, даже если тот, возможно, его не заслуживает. Ршава поклонился в ответ, словно желая продемонстрировать, что мнение Орифа он и в грош не ставит. Увидев это, священник резко повернулся и зашагал прочь.
Иногда раздражительность у Ршавы не проходила долгое время. Бывало так, что он вовсе не прощал кому-либо что-то сказанное или сделанное. Но сейчас он медленно и облегченно выдохнул. К этому времени храм уже почти опустел и услышать прелата было некому. Ршава понимал, что ему необходимо отыскать какой-нибудь способ примириться со священником. Ведь Ориф не ошибся в священной доктрине, а всего лишь проявил невежливость. Если бы Скотос овладевал каждым, кто был невежлив, то сколько душ тогда смогло бы перейти мост Разделителя и попасть на небеса к Фосу? Пожалуй, очень немного, неохотно признал Ршава.
Но даже если так… Тренированный ум прелата довел мысль до логического завершения. Даже если только горстка доберется до небес — ну и что? Разве не окажутся они в таком случае особыми, потому что будут избраны?
Сперва эта идея Ршаве понравилась, но он тут же вновь нахмурился — теперь на себя. А как быть с теологической логикой? Сможет ли Фос в конце восторжествовать, если большая часть людских душ рухнет в вечный лед?
Прелат вздохнул. Похоже, выбор здесь только один — сделать большинство людей лучше, чем они есть на самом деле. Именно это владыка благой и премудрый всегда и стремился сделать. Но каких успехов при этом добился даже благой бог…
Скотос, с другой стороны, пытается сделать людей хуже, чем они есть. Когда Ршава пребывал в плохом настроении, он думал, что темный бог уже добился слишком больших успехов. А когда на душе у прелата было радостно, он напоминал себе, что люди — это просто люди, они не идеальны и не могут быть идеальными. Но пытаться стать такими им необходимо. Как предполагал Ршава, большинство из них так и поступает.
Когда прелат вернулся в главный зал храма и поднялся в придел возле алтаря, он оказался там один. Подошвы его сандалий громко шлепали по каменным плиткам. Ршава никогда не замечал этого звука в храме, полном людей; теперь же его шаги гулко отражались от стен и потолка.
Его взгляд устремился к многочисленным образам благого бога. Фос смотрел на него — снова, снова и снова… Ршава склонил голову, надеясь обрести всепоглощающее успокоение, которое приносило ему общение с Фосом. Но он вернулся в храм в неправильном настроении. Хотя вокруг было много образов, он чувствовал себя очень одиноким.
Всякий раз, когда Ршава видел курьера, подъезжавшего к резиденции Зауца, его охватывала тревога. Курьеры прибывали довольно часто. Гражданская война или нет, но жизнь в империи продолжалась. Большую часть новостей эпарх не считал нужным ему сообщать. В некоторых городах прелат занимался городскими делами почти в том же объеме, что и эпарх, но Зауц относился к своим привилегиям весьма ревниво. Ршава не давил на него; управление храмами и монастырями в Скопенцане и без того отнимало у прелата много времени.
Ршава беседовал на площади с двумя купцами, когда мимо них галопом промчался всадник и привязал коня перед резиденцией эпарха. Курьер вбежал в дверь, а один из купцов усмехнулся и сказал:
— Кто-то сунул скорпиона ему в штаны.
Другой купец — торговец янтарем — тоже рассмеялся.
— У него есть новость, которую надо срочно передать, уж это точно, — согласился он.
— Хотел бы я знать, что это за новость, — заметил Ршава.
Купцы пожали плечами, и тот, кто сказал про скорпиона, добавил:
— Мы ее очень быстро узнаем. Зауц не сможет сохранить тайну даже ради спасения собственной шкуры. А даже если сможет, его охранники скоро разболтают ее в тавернах.
У торговцев на уме были обычные новости: о пошлинах на товары, поступающие в Видесс из Халоги, или, может быть, об изменении ставки подушного налога. Ршаву же снедали иные тревоги. Когда он увидел, как торопится курьер…
— Может быть, это новость о сражении автократора с узурпатором.
Купцы вновь пожали плечами, и торговец янтарем сказал: