— Что… что случилось, ваше величество?
— Фос! Ты действительно настолько наивен? Пожалуй, да. Я бы в это не поверил, если бы сам не увидел. Встань, жалкий идиот, и я тебе скажу, что случилось.
Ршава осторожно встал.
— Да, ваше величество?
— Ты решил созвать синод! — прорычал Малеин.
— Да, ваше величество. — Теперь Ршава понял, откуда дует ветер.
— Нет, святейший отец. Нет. Я не думал, что ты такой болван, особенно после нашего разговора. Что произойдет, когда синод соберется? Я скажу тебе — что. Стилиан начнет вопить: «Смотрите! Родственник Малеина поклоняется Скотосу! Наверное, Малеин и сам поклоняется Скотосу!» Вот что произойдет. И это принесет мне много пользы, не так ли?
Ршава невольно представил себя в шкуре автократора и теперь-то понял его страх.
— Но вы говорили…
Малеин прервал его, рубанув воздух правой рукой. Если бы он держал меч, то мог бы этим движением снести Ршаве голову.
— То, что я говорил своему брату за чашей вина, когда у нас развязались языки, — это одно, — с бесконечным презрением сказал он. — Если я наутро не пожелаю об этом вспомнить, то и не обязан. То, что я или кто угодно из моей семьи говорит публично, — совсем другое. Мы говорили и об этом, но ты, похоже, позабыл. Теперь ты меня понимаешь, святейший отец?
— Да, ваше величество. Но есть нечто такое, чего вы можете не видеть.
— Да ну? — зловеще пророкотал автократор. — И что же это? Скажи, будь любезен.
— Правда есть правда, независимо от того, где мы говорим: наедине за чашей вина, или перед толпой на рыночной площади, или перед священниками и прелатами в Соборе.
Малеин нахмурился:
— Я уже говорил тебе, в чем правда. Она в том, что никто из моих родственников не начнет сейчас подобную смуту. Я не могу такого допустить, и империя также не может такого допустить. Я достаточно ясно выразился?
Ршава собрался с духом. Он всегда был на стороне Малеина в гражданской войне, и не только потому, что тот был его родственником, а еще и потому, что тот был — хотя бы прежде — здравомыслящим консерватором по натуре, противником перемен в целом и узурпации в частности. Он и теперь оставался противником узурпации. Что же до перемен в целом…
— Ваше величество, я уважаю вас и подчиняюсь, насколько могу, но в этом вопросе я пойду туда, куда ведут мои исследования благого бога и темного бога. Я не вижу иного решения, если желаю сохранить верность истине.
— Ты… бросаешь мне вызов? — произнес Малеин так, словно не верил собственным ушам. Автократора видессиан игнорируют не каждый день.
— Я не желаю бросать вам вызов, ваше величество. Я всего лишь желаю следовать за истиной.
— Да плевать мне на твою истину! И на тебя тоже! — рявкнул Малеин. — Ты больше не мой брат. Я отрекаюсь от тебя! Я изгоняю тебя! Избавь меня от всего, что у тебя здесь есть: самого себя, твоего барахла, лошадей, и от твоей тени тоже. Отныне ты уже не член нашей семьи. И никогда больше им не будешь. Убирайся! — И он театрально указал на дверь.
Если бы Ршава не был его родственником, автократор приказал бы его казнить. В этом прелат был уверен.
— Как пожелаете, ваше величество. Я Ршава, священник. Этого достаточно.
— Ты будешь Ршавой, преданным анафеме. Ты будешь Ршавой приговоренным. Я умываю руки. — Малеин даже изобразил, как он это делает. — Если ты созовешь синод, то все, что с тобой случится, не будет иметь ко мне отношение. Да это и не понадобится. Ты сам себя погубишь.
— Я рискну.
Малеин не ответил. Он лишь стоял, указывая на дверь. И Ршава вышел.
Будучи всегда богатым человеком — и всегда родственником автократора, — Ршава мало знал о том, как живут в Видессе простые люди. Неожиданно он стал одним из них. Он мог бы бесплатно жить в монастыре до тех пор, пока желал бы там работать, но подобную мысль он сразу отогнал. Она попахивала лицемерием. Монахи собираются в монастыре, чтобы поклоняться Фосу. Ршава же поставил перед собой цель выкорчевать эту веру и заменить ее чем-то… чем-то более истинным.
Если он останется совсем без денег, то мысли насчет лицемерия станут роскошью, которую он не сможет себе позволить. Но пока еще мог.
Он продал степных лошадок. Теперь, вернувшись в столицу, он даже представить не мог, что снова захочет уехать. Первый торговец, которому Ршава предложил лошадей, взглянул на них с нерешительностью: он явно репетировал такое выражение лица каждое утро перед зеркалом.
— Даже не знаю, смогу ли я много за них дать, святой отец, — заявил он и, с артистичной скорбью в голосе, добавил: — Кто захочет купить таких лохматых коротышек?
— Это хаморские лошадки. И ты не хуже меня знаешь, что это за лошади и на что они способны. Прикидываясь, будто не знаешь, ты тратишь мое время и оскорбляешь мои умственные способности. — Голос Ршавы был холоднее льда. — А зря тратить мое время очень опасно, можешь мне поверить. Так мы продолжим с этого места? Или мне поискать другого торговца, менее самодовольного?
Лошадник моргнул. К подобной грубоватости он не привык. Он облизнул губы… Что-то в словах Ршавы нагнало на него страх божий — страх, о котором, как полагал торговец, он уже давно забыл. Попытавшись рассмеяться, он издал звуки, больше похожие на воронье карканье.
— Э-э… и сколько вы за них хотите, святой отец?
Ршава назвал желаемую сумму. Лошадник начал было смеяться вновь, но быстро передумал.
— Я дам вам половину, — заявил он.
— Я же сказал: не трать мое время зря, — напомнил Ршава. — И очень немногим повезло услышать мое предупреждение дважды. Так что можешь или считать, что тебе повезло, или дальше оставаться дураком. Моя цена справедлива: да или нет? Ты получишь прибыль от продажи лошадей, если купишь их за эту цену: да или нет?
Лошадник едва не начал привычно торговаться, но ему повезло: он посмотрел Ршаве в глаза. И то, что он в них увидел, заставило купца попятиться, очертить на груди символ солнца и выдохнуть:
— Фос!
— Это не ответ, — невозмутимо заметил Ршава. — Так каков твой ответ?
— Я… я заплачу, сколько вы просите, святой отец. Только… только ничего не делайте, — почти взвыл от испуга лошадник.
— Я ничего не делаю. Я ничего не сделал. Я ничего не сделаю.
Ршава сумел навести ужас, даже спрягая глагол. Он протянул руку. Торговец заплатил ему всю запрошенную сумму до последнего медяка. И когда Ршава ушел, с облегчением выдохнул.
— Что это с тобой? — поинтересовался другой барышник. — Выглядишь так, словно по твоей могиле прошелся гусь.
— Хорошо бы всего лишь гусь. Скорее, один из тех длинноносых зверей, что привозят из-за моря Моряков.
— Слон, что ли?
— Он самый. А то и два.
Домовладелец Ршавы, страдающий профессиональным любопытством мужчина по имени Лардис, не понимал его. Почему священник не живет в монастыре, а снимает комнату над таверной? Ршава ничего не собирался объяснять.
Когда же он переспал со служанкой из таверны, Лардис перестал задавать вопросы, решив, что знает, к какому типу священников принадлежит Ршава.
В противоположность ему, Ршава вовсе не считал, что принадлежит к таким священникам. Его моральные принципы остались не менее строгими, чем прежде: в словаре Ршавы редко отыскивалось слово «компромисс». Но его исходные моральные предпосылки изменились. Если Скотос оказался сильнее Фоса… В империи была популярна пословица: «Когда приезжаешь в столицу, ешь рыбу».
Как и во всем прочем, созыв синода требовал нескольких формальных шагов, прежде чем колеса начнут вертеться. Будучи знатоком церковных законов, Ршава о них прекрасно знал. Требование о созыве необходимо произнести публично. И он выбрал самое публичное место — решил сделать это в Соборе.
Служба была такой же богатой и величественной, какой запомнилась ему из прежних времен. Священники размахивали кадилами, наполняя воздух ароматами дорогих ладана и мирры. Золотая риза патриарха, расшитая жемчугом и драгоценными камнями, соперничала по пышности с одеяниями автократора. Сам же Собор был еще великолепнее, чем проводимые в нем ритуалы. Скамьи в нем были из кедра, сандала и другого редкого и дорогого дерева. Мозаичные стены, набранные из бирюзы, светящегося розового кварца и поблескивающего перламутра, изображали небеса Фоса.