— Изменения доктрины, предложенные святейшим Ршавой, — произнес Созомен, — не получили поддержки большинства. Определение истинной и ортодоксальной веры остается таким же, каким оно было до созыва этого синода.
Собравшиеся церковники дружно и радостно завопили. К крикам радости примешивались и другие: «Анафема Ршаве!», «Ршава еретик!», «Выкопать кости Ршавы!», «В лед Ршаву!» Ршава стоял невозмутимо, прислушиваясь к крикам врагов. «Пусть вопят, — подумал он. — Они ни на что большее не способны, зато я…»
Созомен воздел руки. Постепенно в Соборе установилась тишина.
— Успокойтесь, святые отцы, — сказал патриарх. — Те из вас, кто сделал ошибочный выбор, все еще имеют шанс вернуться в лоно истинной церкви. Вы, священники и прелаты, и вы, монахи и аббаты, голосовавшие за доктрины, признанные неприемлемыми, желаете ли отречься от своих ошибок и понести за это наказание?
— Я отрекаюсь! — крикнул кто-то.
— И я! — добавил другой.
Один за другим священники отрекались от того, за что голосовали всего несколько минут назад. Ршава понимал, что движет ими: страх. Если они станут упорствовать в том, что было признано ересью, то пострадают за это. А если станет упорствовать он, то собравшиеся церковники очень постараются, чтобы заставить страдать и его.
Наконец все церковники, кроме самого Ршавы, отреклись от идеи о том, что Скотос сильнее или может быть сильнее Фоса. Созомен взглянул на Ршаву с кафедры.
— Святейший отец, я взываю к вам: вернитесь к истинной и ортодоксальной вере, — проговорил вселенский патриарх, с мольбой протянув к нему руки. — Вернитесь к свету, ибо он есть ваш истинный дом. Молю вас, склоните гордую голову и согласитесь с собравшимися здесь священнослужителями.
Склонять гордую голову Ршава собирался меньше всего. Более того, после поражения у него стало больше гордости, чем в то время, когда он все еще надеялся на триумф.
— Свет проиграл, — заявил он. — Тьма накрывает лик мира. А вы, кто не видит этого, лишены глаз.
— Анафема!
— Ересь!
— Отлучить его!
Созомен опять воздел руки, и вновь ему понадобилось какое-то время, чтобы добиться тишины. Как только она наступила, он произнес мрачным, даже печальным тоном:
— Те, кто не отречется, должны быть осуждены. Вы понимаете это, святейший отец?
Ршава желчно рассмеялся:
— У этого синода нет власти приговорить меня. Вы сами себя приговорили как безумцы, слепцы и дураки. Те, кто не увидит истины в этой жизни, наверняка познают ее в следующей, и я желаю вам насладиться ею.
Поднявшийся в ответ рев прозвучал музыкой в его ушах. Ршава указал пальцем на толпу священнослужителей, намереваясь немедленно послать в следующую жизнь как можно больше из них. Если пример Аркадия их ничему не научил, то этот научит.
…Но Ршава не получил шанса выкрикнуть проклятие. За время долгого и опасного путешествия в столицу он несколько раз думал о монахах, которые влияли на решения синода с помощью дубинок. Он не обратил особого внимания на стоявшего у него за спиной монаха; для Ршавы это был всего лишь слепец из толпы таких же. Однако монах не был слепцом, и видел он более чем хорошо, для того чтобы пустить дубинку в ход.
В глазах Ршавы вспыхнули звезды. Он застонал, или подумал, что застонал. Потом звезды погасли, и его втянула кружащаяся воронка мрака.
Это не Мост Разделителя. Сперва это было все, что Ршава знал наверняка. Он думал, что мертв, но все же не был до конца уверен. Но чем бы ни оказалось это место, здесь было темно и очень холодно.
— А, мой друг, мой ученик. Добро пожаловать. Я не ожидал увидеть тебя так скоро, — медленно произнес низкий голос. Если голос мог быть темным и ледяным, то этот был как раз таким.
— Где… где я?
Думать о льде абстрактно — это одно. Жить в нем, ощущать его, знать о нем — нечто совсем иное. Но если Ршава в аду Скотоса, почему он не помнит, как падал с Моста? Ведь он обязательно должен был пройти по Мосту, прежде чем встретить… это.
— А ты как думаешь?
— Это… наверняка лед, — произнес Ршава, собрав все свое мужество. Храбрость воистину оказалась слабым утешением.
— Что ж, если это так, готов ли ты насладиться им?
— Насладиться им?.. — Уж не ослышался ли он? Как может он или кто угодно наслаждаться вечными пытками, вечным наказанием?
— Ты все еще принадлежишь миру, хотя и находишься не совсем там. Возвращайся, если хочешь, чтобы работать на меня. Ты можешь хорошо мне послужить и продлить свою жизнь настолько, насколько простой смертный не смеет и мечтать. Или можешь остаться в этих владениях навсегда. Выбирать тебе, и только тебе.
Душа Ршавы уже начала съеживаться от мрака и холода. А нет ли у него другого выбора — вернуться, но к свету и теплу? Но едва эта мысль начала зарождаться в его сознании, как вокруг и внутри него раскатился оглушительный хохот. Эту мысль голос счел воистину смешной — и душа Ршавы еще больше сжалась. Ответ на заданный ему вопрос казался слишком очевидным.
— Я вернусь! — выдохнул Ршава.
— И почему я не удивлен? — Да, голос и это счел забавным, хотя Ршава был не в том состоянии, чтобы оценить иронию. — Что ж, хорошо. Можешь очнуться!
— Очнись!
Кто-то выплеснул в лицо Ршаве ведро воды — несвежей, почти вонючей. Он закашлялся, едва не захлебнувшись.
— Очнись! — снова рявкнул голос.
Ршава пришел в себя и сразу об этом пожалел. На голову словно рухнул валун, загнав его по шею в землю. Но крик вырвался из обычной человеческой глотки, а не откуда-то еще. Ршава нахмурился, пытаясь вспомнить. Это был всего лишь сон? Он не мог сказать наверняка. И вряд ли когда-нибудь сможет.
И еще он гадал, имеет ли это хоть какое-то значение. Голова болела так сильно, что Ршаве захотелось умереть. Через секунду он покачал головой и немедленно об этом пожалел, потому что даже от такого легкого движения его заново пронзила боль, вызвав дикую тошноту. Но он не хотел умирать! Несмотря на свое жалкое состояние, он хотел жить.
Его окатили еще одним ведром грязной воды.
— Вставай, проклятый еретик! Клянусь владыкой благим и премудрым, ты за все получишь сполна.
Вставать? Ему пришлось вспоминать, как заставить ноги работать. Ршава не смог просто встать — так, как встал бы, не получив этого удара по голове. Каждое движение требовало напряженной сосредоточенности. А чтобы их складывать в последовательность, понадобилось еще больше усилий. Но через какое-то время он все же поднялся, пошатываясь, как высокое дерево в бурю.
Ршава понял, что находится в тюремной камере. Прочные железные прутья отделяли его от мучителя. Человек, окативший его водой, стоял, смеясь, в коридоре; уж он-то мог стоять без проблем. Окажись Ршава обычным заключенным, водонос мог бы ничего не опасаться. Но Ршава не был обычным заключенным.
— Будь ты проклят! — прорычал он.
Но человек не упал. Ршава негромко выругался. Неужели ему настолько отбили мозги, что проклятия не срабатывают? Он этому ничуть не удивился бы.
Тут человек очертил на груди солнечный круг.
— Фос! — воскликнул он. — Да ты действительно настолько силен, как мне говорили, и даже сильнее. На меня повесили самые разные амулеты, какие только есть на свете, и все же ты меня едва не свалил.
От таких слов Ршаве сразу полегчало — впервые за все время. Он начал было снова проклинать — тюремщика? чародея?.. — но вовремя сдержался. Есть и другие. Если они придут и обнаружат этого мертвым, с Ршавой станут обращаться еще хуже… если такое возможно. К тому же, убив это ничтожество, он не выйдет из камеры. А выйдет ли он отсюда вообще, если не считать последней прогулки для встречи с мечом палача или, может быть, колом?
— Отныне всякий раз, когда ты попытаешься кого-нибудь проклясть, мы будем бить тебя по голове, — радостно сообщил человек. — И вскоре у тебя не хватит мозгов даже на то, чтобы обмочить себе штаны, — а сейчас ты на большее все равно не способен, так что лучше побереги силы для молитвы.