— Простите, я задумался.
— Я сказала, что вы, вероятно, редко видитесь с сыном.
— Да, увы, это так. Он, когда бывает свободен, живет в основном в Калифорнии.
— А вы?
— Я — в Филадельфии. И в Нью-Йорке. — Дабы избежать дальнейших расспросов, он решил задавать вопросы сам: — А из какого города ваша туристическая группа?
— Из Лос-Анджелеса. Скажите, вам не показалось, что пейзажи Испании и Калифорнии очень схожи?
— Местами…
— Да, конечно.
Разговор явно не клеился и, кажется, не отличался особой содержательностью. Похоже, мисс Гибсон тоже ощутила это и снова потянулась за бутылкой. Возможно, она стала понимать, что напрасно пришла сюда, и не знала, как теперь уйти.
— Не слишком ли много вы пьете?
— Еще капельку, — прошептала она, словно усматривая в этом стереотипном вопросе немой укор. Она сдвинулась на краешек кресла, собираясь все-таки встать, ее ноги в открытых босоножках погрузились в пушистый ковер.
И тут вновь на него нахлынули воспоминания, хотя в этот вечер он всеми силами пытался уйти от них. Воспоминания… Ему вспомнился покрытый красным лаком большой палец крошечной ножки Манечки Садко, разительно ярко сверкающий из белых сандаликов, которые были в тот жаркий день на младшей дочке местного доктора. Она пришла в бабушкин магазин с кухаркой за покупками и попросила взвесить ее на весах в форме кресла, стоявших сбоку, возле прилавка. Все городские дети обожали на них взвешиваться, усаживались с важным видом, а их коротенькие ножки болтались в воздухе. Не составляла исключения и Манечка, которой было тогда лет семь, не больше, но в ней уже проступала будущая женщина, и он — двенадцатилетний мальчишка — почувствовал это. Летом на ней были всегда платьица с оборочками, а зимой — пальто с пелериной, обшитой мехом; над завитыми в локоны светлыми ее волосиками неизменно покачивался огромный голубой бант. При звуках ее голоса он мгновенно срывался с места в комнате за лавкой и вставал сначала в дверях, потом медленно подходил к прилавку или выходил даже на середину — и смотрел на нее. В тот день он видел только один-единственный палец на ее ножке, покрытый ярко-красным лаком, почему-то этот красный маленький пальчик поразил его чуть ли не до физически ощутимой боли, какого-то ослепления и сладостного восторга. Позже, вспоминая эту минуту, он думал, что именно тогда изведал первое в своей жизни самое сильное потрясение из всех, какие доводилось ему испытывать позже, и вызвано оно было кокетством маленькой женщины, которая, слегка склонившись вперед на большой чаше весов, чуть покачивала столь необычно раскрашенной ножкой и внимательно следила за ним из-под густых ресниц.
— Только капельку, — повторила мисс Гибсон, поднося бокал к губам.
Неожиданно для нее — и для себя тоже — он наклонился и коснулся пальцем ее ступни.
Она застыла в изумлении, а быть может, и в ожидании того, что последует дальше, но он отвел руку и медленно выпрямился.
— Простите.
— За что?
— Простите, мисс.
Мисс Гибсон встала. Она была чуть ниже его и смотрела в упор прямо ему в глаза.
— Вам не за что передо мной извиняться…
Кожа на плечах мисс Гибсон, на спине и груди была тронута легким восхитительным загаром, какой приобретается обычно в пору радостного расцвета лета, от солнечных лучей, живительных, а не разящих и гнетущих. Мисс Гибсон представилась ему на водных лыжах, на доске серфинга или на теннисном корте. Должно быть, она легка и упруга, нежна, податлива и сладостна, когда того захочет. Он наверняка заснул бы п о т о м, наверняка заснул бы рядом с ней.
— Вы так прекрасно загорели в Испании или в Калифорнии?
Вопрос прозвучал как некая замена чего-то, что он должен был сказать или сделать в этой ситуации. Мисс Гибсон именно так это и восприняла:
— У меня вообще смуглая кожа.
— У вас чудесная кожа.
Он подал ей бутылку и бокалы и, только когда обе руки у нее оказались заняты, коснулся тыльной стороной ладони ее разгоряченной щеки. Жест был нежным, и Сибилл на мгновение прикрыла глаза.
— Спокойной ночи, — проговорил он мягко.
Она вышла, он запер за ней дверь и прямо в одежде сразу же бросился на кровать, в странном успокоении ожидая, когда придет сон, который, наверное, и пришел бы, не услышь он звон разбитого стекла где-то в глубине коридора, похоже — у лифта. Он улыбнулся, и тут только в нем пробудилось чувство искренней нежности к мисс Гибсон.
IV
Лукаш проснулся первым. Полежал, не двигаясь, разглядывая на потолке полосы света: опущенные жалюзи рассекали утреннее солнце на яркие лучики.