— А зачем ему эти уроки? — с легкой иронией спросил пан барон.
— Как это зачем? — Бабушке не раз доводилось слышать этот вопрос, и всякий раз он доводил ее до исступления. — А пан барон слышал о певице из Старого Сонча? По имени Ада Сари.
— Конечно, слышал. Это известная певица. Я не знал только, что она родом из Сонча.
— Вот видите! А когда ейный папочка учил ее у профессоров и в Италию возил, все тоже спрашивали — зачем ей эта учеба?
— Но из Еремчика не получится вторая Ада Сари, — снизошел до шутки пан барон.
— Нет, — ответила бабушка с достоинством. — Из Еремчика получится второй Падеревский.
— Ах, пани Асман… — начал барон как-то так, словно ему было жаль бабушку.
Но бабушка не дала ему договорить.
— Падеревский! — повторила она твердо. И тут же быстро добавила, на этот раз без всяких уже околичностей: — Теперь пан барон понимает, что мне нужны мои деньги. Я очень уважаю пана барона, и мой отец очень уважал отца пана барона и дедушку пана барона…
— Оставим это, пани Асман, — прервал ее барон. — Сколько я вам должен?
— Триста тридцать злотых, — без запинки, по памяти ответила бабушка с надеждой в голосе. — Было триста, но в последний раз пан барон велел отослать ему вина…
— Хорошо. Триста тридцать. Я немедленно их вам верну. Немедленно верну, как только продам особняк.
— Что… что пан барон… сделает? — спросила бабушка шепотом.
— Продам особняк.
— Особняк?.. Пан барон?
— А что мне остается делать, если вы не можете подождать эти триста тридцать злотых? Я вынужден продать особняк.
В лавке воцарилась тишина. Самуильчик Блюменблау, взятый бабушкой в лавку для мелких поручений, может, в надежде, что когда-нибудь со временем он сможет стать ее помощником, опустился за прилавком на пол и сопел забитым соплями носом.
— Из-за меня пан барон продаст дворец? — спросила в самое сердце пораженная бабушка.
— Ну, если вы не можете ждать…
— Кто сказал, что я не могу ждать? Или я сказала, что я не могу ждать? Или пан барон слышал от меня такое слово?
— Но весь этот разговор… простите меня — я не привык к таким разговорам. Продам особняк и все вам верну. У меня уже есть даже покупатель.
— У пана барона есть покупатель?.. — повторила бабушка испуганным голосом.
— Да. Еврей-фабрикант из Лодзи. Хочет купить и заплатить сразу наличными.
Бабушка выскочила из-за прилавка и схватила барона за руку.
— Вы этого не сделаете, пан барон!
— Я же сказал вам, пани, что вынужден.
— Такой дворец! Такой дворец! — Бабушка схватилась за голову и принялась раскачивать ею, причитая: — В таком дворце не может жить какой-то пархатый из Лодзи. Там всегда жили ясновельможные паны. А все остальные прочие могли только смотреть сквозь ограду, как по газонам гуляют павлины…
— Какие там павлины! — с горечью буркнул барон. — Остался единственный облезлый павлин, да и того, наверное, Палашка скоро сварит себе на обед, если не найдет поесть ничего другого. Уже год, как я ей не плачу. А вы, пани, видели парк со стороны Днестра? Там уже нет газонов, так красиво смотревшихся с румынской стороны. Теперь там растет морковь, петрушка, капуста и горох. Вы слышите, пани? Капуста и горох! Палашка посадила, и я ничуть ей не удивляюсь. Все же какое-то подспорье.
— Если б я знала… пан барон, если б я знала… — шептала бабушка.
— Ша! Пани Асман! Такова правда.
— Но так уж сразу продавать дворец?! И вдобавок какому-то пархатому еврею?
— Я должен заплатить долги.
— Но я могу подождать, пан барон! Я могу подождать! Что для меня значат какие-то триста тридцать злотых. Вы знаете, сколько должны мне люди? Я уже лучше пану барону этого не скажу, чтобы меня тут же не хватил удар. Я для пана барона пошлю сейчас вино. То, какое он любит. Итальянский вермут, испанскую малагу и венгерский токай.
— Но я так не могу, пани Асман, — слабо сопротивлялся барон.
— Я пана прошу! Только пусть пан барон не продает дворец. Пусть мне пан этого не делает.
Тем и закончился разговор о баронском долге. Бабушка даже еще расширила этот «гешефт»: завидя однажды Палашку, позвала ее в лавку, дала муки, крупы и смальца да еще сто граммов натурального кофе вдобавок, чтобы она только не съела павлина.
Ведь каждое воскресенье они проходили мимо особняка, останавливались у ограды и смотрели, как павлин шествует по газону. Со стороны фасада газон еще был; морковь и петрушка, капуста и горох росли за домом, с улицы их не было видно.