Одной этой фразой он выразил всю свою нежность к ней, — фразой, истинный смысл которой она должна была понять, а Лукаш — нет. Она и впрямь понимала и ценила такой вид обожания, приятного, ни к чему не обязывающего и не осложняющего жизни. Да, она купит себе эту юбку и кофточку, и не только для того, чтобы нравиться Лукашу. Она наденет их в Варшаве при первой же встрече с Геро. Но почему все-таки он не сообщил в письме, когда вернется? Как мог об этом не написать? Ведь его ждут на съезд архитекторов… Сегодняшние письма вообще доставили не слишком много радости, кроме, конечно, этой последней короткой фразы папы Сыдоня. Она не сказала Лукашу всей правды о том, что писала в своем письме мать. А мать писала не только о ветчине — хотя и это само по себе казалось достаточно пугающим, — она писала еще и о том, что объединение, в котором работал отец, собираются ликвидировать, а птицеферма их друга, куда отец мог бы устроиться на работу, пока не подыщет себе чего-нибудь более подходящего, тоже была на грани разорения из-за нехватки кормов для кур.
«В нормальном государстве, — писала мать, — моя зарплата, зарплата хирурга-окулиста, обеспечила бы на достаточном уровне жизнь целой семьи, а у нас этих денег скоро едва будет хватать на бензин, если, конечно, из-за километровых очередей к бензоколонкам люди вообще не перестанут ездить на работу в автомобилях…»
Доминика уже несколько минут стояла перед витриной, где все еще лежала, как бы действительно предназначенная специально для нее, сказочно яркая и сказочно широкая юбка. Наверняка она произвела бы впечатление в Варшаве, да и здесь даже — на американок и шведок. Юбки Гарриет и Ингрид, порядком уже поношенные, не могли идти с этой ни в какое сравнение. К широкому корсажу юбки была прикреплена бирка с ценой в песетах. В уме Доминика быстро перевела ее в доллары, а потом в польские злотые по курсу, о котором упомянула в письме мать — 450 злотых за доллар, — и чуть не упала в обморок: юбка стоила почти двадцать тысяч злотых!
В этот момент хозяйка магазина, раскладывавшая что-то на полках, повернулась и увидела Доминику. Вероятно, она узнала ее и ободряюще улыбнулась. Доминика ответила на улыбку, но тут же отступила назад и даже отошла на несколько шагов, сама испугавшись того, что всего минуту назад собиралась сделать. «Двадцать тысяч! А вдруг наши крестьяне на самом деле решат продавать продукты только за доллары? Разве не обязана она привезти свои деньги в Варшаву и потратить их не на тряпки, а на еду и всякие прочие ожидаемые и еще неведомые нужды?»
Расстроенная, в подавленном настроении она направилась обратно в гостиницу. По дороге вспомнила, что нужно зайти в медпункт отеля и перебинтовать руку. Это само собой связывалось с мыслью о денежной компенсации, но теперь мысль эта не была уже столь отрадной, как прежде.
Доминика как-то сразу приуныла: и эти доллары ей тоже придется отвезти домой… «Господи! — подумала она, — ведь я же никогда в жизни не хотела быть практичной».
В регистратуре она с удивлением увидела Лукаша вместе с мисс Гибсон и администратором. По радио, включенному на полную громкость, передавали сообщение на польском языке. Лукаш, впившийся взглядом в приемник, словно это был телевизор, даже не заметил ее прихода, пока она, подойдя, не коснулась его плеча. Он повернул голову.
— Они там все еще стоят! — только и сказал он.
— Кто? Где?
— В Варшаве. На перекрестке Иерусалимских Аллей и Маршалковской. Со вчерашнего дня.
— А почему ты тут?
Взгляд Лукаша постепенно принимал осмысленное выражение.
— Я не смог найти Гомеса, и мисс Гибсон помогла мне послушать известия здесь.
— Ты, кажется, собираешься увлечь нашими проблемами всю группу?
— Мисс Гибсон — это еще не вся группа.
Американка, услышав дважды упомянутым свое имя, любезно улыбнулась и коснулась руки Доминики:
— Очень болит?
— Очень, — поспешила та с ответом.
— Милиция не пропускает демонстрантов дальше… — продолжал свое Лукаш.
— Отвяжись! — Мисс Гибсон стояла рядом, и потому Доминика не повысила голос, даже, наоборот, несколько снизила его, оттого ее «отвяжись» прозвучало еще более угрожающе. — Бога ради, отвяжись ты от меня с этими известиями! С меня хватит и маминого письма.
Лукаш выключил приемник.
— Ты же сказала, что письмо только о…
— Да, о ветчине, но кроме того… Ладно, расскажу потом. Неловко перед мисс Гибсон говорить все время по-польски.
За ужином, к счастью, говорили об Америке.