— А что он здесь делает? Он ведь собирался ехать в Торремолинос.
— Наверное, задержался.
— Ладно, главное, что у нас отдельный номер. На каком, кстати, этаже?
— На третьем. И без лифта.
— Меня это не пугает. Не только чемодан, а еще и тебя в придачу я готов отнести на третий этаж.
— Ну и отнеси. Я буду воображать, что в мечети мы обвенчались и ты вносишь меня на руках через порог нашего испанского дома, — засмеялась Доминика, и все опять стало так, как и должно быть — без всех этих польских бед и без укоров совести в том, что, хоть и ненадолго, они от них сбежали. Дамы из американской группы обернулись, привлеченные ее смехом, однако тут же снова обратили свои взоры к Асману. Они обступили его со всех сторон и буквально прижали к стойке коктейль-бара, великолепно вписанного в стилизованный интерьер вестибюля. Это был один из тех старинных отелей, где от древности веет не затхлостью, а какой-то особой прелестью и под старинными сводами прошлое гармонично сочетается с днем сегодняшним. На фоне стен, украшенных старинным, сверкающим в лучах полуденного солнца оружием и рыцарскими доспехами времен реконкисты, привлекали взгляд пестрые этикетки бутылок с винами и водками всемирно известных марок. Эти бутылки, словно солдаты, застыв неподвижно, стояли на полках, готовые к стрельбе навылет своими пробками. Однако никто из американской группы достойно не оценил этой готовности, что на лице бармена вызвало явное разочарование. Уже немолодой и наверняка помнящий иных постояльцев, никогда не пренебрегавших добрыми напитками независимо от времени суток, он сейчас с ожесточением протирал белоснежной салфеткой один и тот же бокал.
Асман, вероятно, угадал его настроение.
— Херес для всех! — воскликнул он. — За еще одну, будущую, встречу на испанской земле жителей Лос-Анджелеса и Филадельфии!
— Бежим! — Лукаш схватил чемоданы и за спинами толпившихся возле бара американок проскользнул к лестнице.
Доминика с мелкими вещами в руках едва догнала его на лестничной площадке.
— Ты что? — спросила она с укором.
— Мы ведь не жители этих городов.
— Ах, подумайте пожалуйста! Ему обязательно надо было сказать: Лос-Анджелеса, Филадельфии и Варшавы, не так ли?
— Ничего бы с ним не сталось. Сегодня он что-то слишком уж весел.
— Может, у него было удачное утро.
— Думаю, на него возбуждающе действует поклонение соотечественниц. А вообще говоря, в этом и правда есть, вероятно, что-то утешительное.
— Что именно?
— А то, что и в таком возрасте можно вызывать обожание и восхищение. Хотя при условии, конечно, что пользуешься мировой известностью.
— Ты считаешь его старым?
— А ты этого не видишь?
— Не знаю, — задумалась Доминика. — Мне как-то все равно. — Поднявшись по лестнице, они вошли в коридор, устланный пушистой ковровой дорожкой. — Кажется, здесь, — остановилась Доминика у ближайшей двери. — Наш номер двести двенадцатый.
В противоположность старинному интерьеру вестибюля номер был оборудован по последнему слову моды и шикарно обставлен. Шкафы прятались в обитых панелями стенах, посередине комнаты царствовала двуспальная, покрытая простыней кровать.
— Что за странный обычай? — воскликнула Доминика. — Ты представляешь себе перспективу спать под одной простыней с какой-нибудь миссис из американской группы?
— Скорее, мне пришлось бы спать с каким-нибудь мистером, — буркнул Лукаш.
Они рассмеялись. Доминика бросилась в мягкую пропасть кресла, ударившись подбородком о колено.
— Боже! Что за кресло! Вот бы мне такое в Варшаве. — И вдруг переменила тему: — Какое платье надеть мне к обеду?
— Надевай какое хочешь.
— Так не отвечают девушке, которую любят.
— Больше всего ты нравишься мне в желтом с оборками. Ты еще ни разу не надевала его в Мадриде.
— Ладно. Надену желтое.
— Хорошо, любимая.
И все опять стало так, как быть должно. Доминика занялась извлечением из чемодана своих разноцветных нарядов, пока не добралась до желтого платья. Приложив его к себе, спросила:
— Тебе не кажется, что в зеленом мне было бы лучше, чем в желтом?
— Не знаю, никогда не видел тебя в зеленом.
— Вот именно…
— Что — «именно»?
— Да я просто так… — Доминика бросила платье на кресло и обняла Лукаша. — А знаешь, по-моему, у каждого человека есть не только ангел-хранитель.
— А кто еще?
— Черт-искуситель, вот кто. И службу он несет исправнее, чем ангел.
— Это почему же?
— Потому что ангел занят и другими благими делами: молится за нас, оберегает… А черт ничего не делает, только все время подглядывает, а потом толкает на разные искушения.