— Над чем же тут думать?
— Так ли уж необходимо усложнять себе жизнь все новыми обязательствами?
Мисс Гибсон удивленно молчала. Он обезоруживающе улыбнулся и пояснил:
— Моего импресарио следует проучить, самое время.
— Он же, вероятно, действует из лучших побуждений? — решилась возразить мисс Гибсон.
— Он всегда действует из лучших побуждений. Но побуждения, как и вера — наиболее субъективные чувства, хотя, правда, веру люди сами почему-то целые тысячелетия пытаются себе навязать.
Он снова задумался, размышляя, рассмешит ли мисс Гибсон вид Сэма Блюинга, как смешил обычно его самого. Он вообще не принимал Сэма всерьез, хотя импресарио тот был отличным. Ему припомнилась ночь в Нью-Йорке, лет двадцать пять назад, когда часа в два ночи его разбудил телефонный звонок.
— Это ты? — раздался в трубке взволнованный голос.
— Я, — ответил он, спросонья ничуть даже не удивившись, что кто-то обращается к нему по-польски.
— Что значит — я? Кто такой — я? Мне нужен Джереми Асман.
— Я у телефона, — буркнул он.
Наступила долгая пауза, а потом тихий, очень тихий, голос спросил:
— Ты знаешь, кто звонит? Сэм Блюинг звонит. А по-старому — Блюменблау.
— Самуил Блюменблау… — повторил он с чувством безнадежной беспомощности, словно ему предстояло в грудах песка, десятилетиями его засыпавшего, отыскать одно-единственное зернышко.
— Самуильчик, сын портного Блюменблау, — тихий голос в трубке вспыхнул радостью. — Помнишь?
— Ну как же, — ответил он вежливо и лишь после этого вдруг увидел себя сидящим на ветке старого ореха рядом с Самуильчиком Блюменблау, старшим из семи детей портного Блюменблау, которому бабушка давала в кредит муку и крупу, сахар и чай, не спрашивая даже, когда он отдаст долг. — Да! — крикнул он в трубку. — Откуда ты здесь взялся?
— Приехал, — голос в трубке обретал уверенность и лишь на секунду стал тише: — Как ты…
— Как я… — повторил он. — Ты далеко?
— Совсем рядом! Сейчас же могу приехать.
— Ну так я жду. Возьми такси.
— Я на машине, — ответил Самуильчик Блюменблау, старший из семи детей портного Блюменблау.
— Жду! — повторил он и с опаской взглянул на Гейл, которая давно уже проснулась и слушала разговор.
— Кого это ты приглашаешь? Сейчас? Среди ночи?
— Это мой приятель, — шепнул он со странным чувством вины не то за ночной звонок, не то вообще за дружбу с Самуильчиком Блюменблау, а возможно, и за тот долг, который отец Самуильчика не вернул его бабушке, не подозревая, что вскоре сам господь бог с ней за него разочтется. Словно у бога не было иных, более серьезных, счетов. — Приятель, — повторил он неуверенно. — Друг детства. Из моего города.
— О боже! — вздохнула Гейл.
Когда он открыл дверь, первым ощущением было изумление. Пред ним стоял некто, по-прежнему чуточку смешной, с непричесанными волосами, кустиками торчащими в разные стороны, некто, как и в давние годы, постоянно, кажется, шмыгающий носом, но человек явно архиделовой, при ярком наимоднейшем галстуке и с черным портфелем, набитым наверняка очень важными бумагами. Во всяком случае, если бы он встретил его на улице, то вряд ли бы узнал. Похожие чувства рисовались и на лице Сэма. И было тем большей неожиданностью, что эти два, в сущности, чужих человека бросились друг к другу и крепко обнялись.
— Выжили, — шепнул Сэм, разжимая объятия.
И одним этим словом они о б с у д и л и весь ад жесточайшей войны, обрушившейся на человечество, жесточайшей из всех, какие когда-либо п р е ж д е обрушивались на человечество.
…Он молчал, и мисс Гибсон решила, что пора собирать своих подопечных, хотя многие еще покупали марки и открытки, писали письма.
Лукаш терпеливо стоял у окошечка «до востребования», несмотря на то что Доминика всячески старалась разуверить его в надежде, которую он питал:
— От Геро мы получили письмо в Мадриде. Неужели ты думаешь, что за такое короткое время он успел написать второе? Это на него не похоже.
— Могло случиться чудо. Он знает, что мы будем в Кордове.
— А может, ты ждешь от него письмо уже… из Польши?
— Это невозможно. Письма из Варшавы идут дольше, чем из Лимы.
— Значит, ты рассчитываешь получить письмо от Гелены? — спросила она тихо.
Он поцеловал ее в щеку.
— Уж не ревнуешь ли ты?
— Ничуть.
Письмо оказалось от отца. Из Лимы. Лукаш нетерпеливо вскрыл конверт, пробежал глазами первую страницу. Дату своего возвращения в Польшу Геро не сообщал — во всяком случае, в начале.
— Длинное письмо, — заметила Доминика. — Ладно, читай, а я пока поболтаю со шведками.