— Это не для тебя, — говорила она и обращалась при этом ко всем присутствовавшим в лавке, как бы призывая их в свидетели, что ее внук не для таких дел создан. — У тебя есть другие дела.
Однако он не шел играть, как она надеялась. Конечно, он ничего не предчувствовал, как и большинство людей в городе, в стране и в мире: тайные мобилизации приводили в боевую готовность полки и дивизии, дипломаты начинали изъясняться все определеннее, но жизнь по-прежнему катилась обычной своей колеей, и казалось, ничто не предвещает грозных перемен. И все-таки уже тогда — как он позже, через многие годы, осознал — бабушка уже тогда в двух разговорах с бароном как бы определила цезуру между временем уходящим и грядущим.
Первый разговор состоялся весной, когда барон привез в Залещики гостей на время цветения абрикосовых садов. Городок буквально тонул в белой дымке, а с румынской стороны, с отвесного склона холма, выглядел как свадебный букет, перевязанный блестящей лентой Днестра. Сладкий аромат выманивал из ульев пчел, будил в гнездах ос и шмелей. Радостное гудение стояло над городом. Барон возил своих гостей по узким улочкам Залещиков, получив в магистрате для них пропуска, водил по новому мосту в Румынию, чтобы оттуда, с того берега, показать белую красу садов, не обезображенную убогими домишками и развалинами, за двадцать послевоенных лет так и не восстановленными. Увы, с прогулок гости возвращались опять на виллу, и их нужно было чем-то кормить и поить.
Барон стал наносить визиты мясникам и пекарям, вынужден был посетить и бабушкину лавку.
Как всегда изящный и элегантный, он выпрыгнул из машины, а бабушка уже шла ему навстречу из-за прилавка, светясь улыбкой и в то же время внутренне собранная, словно лошадь перед взятием препятствия.
— Как дела, пани Асман? — произнес барон, снимая перчатку и собираясь оказать бабушке честь рукопожатием.
— Спасибо, пан барон, — ответила бабушка.
В голосе ее, долетавшем в комнату за лавкой, в каждом ее слове улавливалась сосредоточенная взвешенность и сдержанность. Она, несомненно, думала о долге барона и о том, как следует себя держать, чтобы, не обидев его, получить хотя бы часть денег. Барон, вероятно, думал о том же, но, естественно, прямо противоположное, то есть как бы, не обидев бабушку, не отдать ей ни гроша, увеличив долг новыми покупками. Дело кончилось к о м п р о м и с с о м, как вечером с удовольствием повторяла бабушка, хотя невозможно было понять уместность в данной ситуации этого слова, поскольку барон уплатил, правда, пятьдесят злотых в счет старого долга, но Самуильчик отнес на виллу вина на целых сто злотых. Впрочем, важно было другое: бабушка тогда еще думала о деньгах. В пору цветения абрикосов они имели еще для нее свое прежнее значение.
А вот когда в конце августа барон вновь посетил Залещики и, зайдя в лавку, сообщил бабушке, что собирается в заграничное путешествие и хотел бы взять с собой несколько бутылок вина, она только махнула рукой в сторону ярких полок с винами.
— Берите, что хотите, пан барон.
— У меня нет таких денег при себе, — криво улыбнулся барон. — А у вас такие великолепные вина…
— Берите, — повторила бабушка. — Пусть уж лучше выпьет пан барон, чем кто попало.
Барон, направившись было к полке, на полпути остановился и повернулся к бабушке, окинув ее изучающим взглядом.
— Что пришло вам в голову, пани Асман?
— То же, что и пану барону, если пан барон решил именно теперь ехать за границу…
— Я же ведь не первый раз еду за границу… Как только мне позволяли средства…
— А вот теперь средства пану барону не позволяют, и все-таки вы едете, чтобы быть не здесь, а там.
— Ну, если даже… — барон запнулся и снял вторую перчатку, чего не имел обыкновения делать, — если даже что-то и случится, нигде не будет безопаснее, чем в Залещиках.
— Такого слова — «безопаснее»… — тихо сказала бабушка, — такого слова вообще нет, пан барон. Его совсем нет.
Вот, собственно, в тот день и началась война…