— Ты полагаешь, мы занимаемся бизнесом? — Асман старается выразить негодование.
— Ну ясно — тебя интересуют только высокие материи, недоступные пониманию такого ничтожества, как я. Но чтобы ты мог заниматься своими партитурами и оркестрами, подниматься на подиум, мне приходится вылезать из кожи: отвечать на телефонные звонки и письма директоров оперных театров и филармоний, договариваться о времени, гонорарах и рекламе, заказывать гостиницы, авиабилеты… Без меня ты никуда и никогда не успевал бы.
— А вот в Испании, что ни говори, я прекрасно управляюсь и сам.
— В Испании ты в отпуске. Почему все-таки ты не ответил на мои телеграммы? — как-то странно всхлипнув от обиды и бессилия, снова спрашивает Блюинг.
Асман подпирает голову ладонью и с искренней сердечностью смотрит на Сэма: как-никак, он друг и ему он может признаться:
— Ты знаешь, мне ужасно не хочется работать.
Блюинг оторопело немеет, словно поперхнувшись услышанным.
— Что… Что ты сказал? — спрашивает он наконец.
— Мне ужасно не хочется работать.
Сэм вновь давится словами — хватает ртом воздух, вздымает вверх руки, будто этот жест облегчает ему дыхание. В глазах его появляется настоящий ужас.
— Тебе не хочется работать?
— Да.
— Может, ты болен?
— Я не болен.
— В чем же тогда дело? Столько лет ты работал как часы…
— Может, именно в этом все и дело?
Сэм хмурит брови и вдруг выпаливает:
— Не хитри — мне все известно: ты увлекся здесь какой-то девчонкой. Мне сообщили…
Асман молчит, так молчат у врача, услышав пугающий диагноз. А Блюинг не может остановиться, хотя и отдает себе отчет в своей бестактности, просто у него нет еще опыта обсуждать с Асманом такого рода проблемы.
— А что она? Завлекает тебя? Заставляет ждать? Или у тебя не хватает денег, чтоб ускорить дело?
— Ты полагаешь, в жизни все проблемы решаются только с помощью денег?
— Я как-то об этом не думал.
— Ну так подумай. Предпочтительнее все-таки не покупать, а получать. Да и вообще речь здесь идет совсем о другом, и как ты мог так вот сразу…
— Прости! — Однако в тоне Сэма не слышится даже ноты извинения. Он не верит, что «речь здесь идет совсем о другом», только об одном может идти речь между мужчиной и женщиной, а людям просто нравится по-разному это называть. — Ну и почему?
— Что — почему?
— Почему ты не ответил на мои телеграммы?
— Я же тебе сказал — мне не хочется работать. Никаких дополнительных концертов! И вообще… я не уверен, что поеду даже на те концерты, контракты на которые ты уже подписал…
— Джереми! — Сэм Блюинг снова давится словами, ему снова не хватает воздуха. Дрожащими руками он отодвигает яичницу, достает сигарету. — Ты хочешь… ты хочешь вогнать меня в гроб!
Асман с трудом сдерживает улыбку. Они все еще пока изъясняются на английском, на польский перейдут чуть позже, когда всерьез начнут ссориться, но уже и сейчас в их английских фразах проскальзывают интонации, характерные для бабушкиной лавки или мастерской портного Блюменблау. И Асман довольно улыбается, ибо в их возбужденном диалоге ему все отчетливее слышится голос бабушки, сугубо залещицкие интонации, когда она кричит из лавки в тишину комнаты: «Еремчик! Ты хочешь бабулю вогнать в гроб!»
— Что в этом такого смешного, чему ты улыбаешься?! — теряет самообладание Сэм. — Я хочу знать, что в этом такого смешного?
— Извини, кое-что вспомнилось.
— Но ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что ты сказал?
— Отдаю. Я сказал, что не уверен, поеду ли вообще в Париж, Брюссель и Лондон.
— Джереми! Джереми! — стонет Блюинг. — Ты сошел с ума, Джереми!
— Если это даже так, то мне хорошо.
— Ты отдаешь себе отчет… Ты представляешь, что значит отменить концерт, когда даны объявления в прессе и афиши висят в городе? Мария Каллас однажды отменила концерт, и что потом творилось…
— Она не отменила, а сорвала, поскольку плохо себя чувствовала, — есть в этом разница?
— Для меня — никакой! Почти никакой! Отменить концерт?! Никогда в жизни с тобой ничего подобного не случалось, вспомни, даже когда умерла Гейл, ты на другой день после похорон вылетел в Рим, потому что имел концерт в «Академия Санта Цецилия». Я это помню как сейчас, и ты там дирижировал с таким блеском, что все рецензенты во всех газетах…
— Очень тебя прошу, не трогай Гейл, — тихо говорит Асман.