— Я только хочу тебе напомнить, что в самые трудные минуты ты умел владеть собой и не путал дел житейских с профессиональными, всегда выполнял свои обязательства.
— Вот это мне и опротивело!
— Опротивело? Что значит «опротивело»? — Вот эти вопросы могли быть выражены уже только по-польски, мелодия устремляется вверх по октаве, многочисленные повторы, как молитва, заканчиваются страстными интонациями. — Что значит «опротивело»? Как может опротиветь то, чем живет человек, — прекрасный дом, прекрасная машина, поездки в самые прекрасные уголки мира…
— Да, но все это у меня уже есть. А сейчас мне хочется совсем иного.
— Совсем иного? Не может быть ничего иного! Ты — Джереми Асман. Человек с афиши. Без афиши тебя нет! Ты это понимаешь?! Нет тебя!
— В том-то и дело. Я есть. И теперь именно намерен дать свободу подавляемой и угнетаемой части своего «я».
— Что такое ты говоришь? Я не понимаю ничего из того, что ты говоришь!
— Все ты прекрасно понимаешь. Только тебе удобнее в этом не признаваться.
— Знаешь, что мне было бы удобнее? Мне было бы удобнее, если бы я тебя вообще не встретил. И зачем только я, идиот несчастный, позвонил тебе тогда ночью? Деньги я имел, я все уже имел! Душевности мне, видите ли, захотелось, пся крев! И я подумал: а может, этот Джереми Асман на афише — Еремчик Стшеменьский из Залещиков, внук нашей пани Асман, у которой мой папочка всегда брал в кредит? И это правда оказался ты. И надо же было, на мое еврейское счастье, чтоб это таки оказался ты!
— С этим твоим счастьем тебе совсем неплохо жилось последние двадцать лет.
— Ну что такое ты мне сейчас говоришь? До чего я с тобой дожил? До позора я с тобой дожил! Как мне теперь звонить в Париж, Брюссель и Лондон, как смотреть тем людям в глаза…
— Ты же будешь говорить с ними по телефону…
— Джереми! Не доводи меня до крайности! Ты можешь себе позволить всякие сумасбродства, на то ты и артист, но импресарио на то и существуют, чтобы артисты не впадали в сумасбродства в самые неподходящие моменты. Как я буду теперь выглядеть? Кто захочет со мной иметь дело? Я тебя спрашиваю: кто? — Сэм, закончив фразу на ноте негодования, умолкает и после долгой паузы совсем уже тихонько и жалобно молит: — Ты этого не сделаешь, Джереми! Скажи, ты этого не сделаешь!
К счастью для Асмана, у входной двери кафе раздается вдруг шум, от резкого толчка чьей-то энергичной руки дверь внезапно распахивается — и мисс Гибсон собственной персоной во главе группы американских туристов входит в зал, еще издали обращаясь к Асману:
— А мы боялись, что с вами что-нибудь случилось.
— Со мной? — Асман встает из-за стола. — Почему со мной должно что-нибудь случиться?
— Наша мисс Принклей…
— Доктор теологии и медицины?
— Именно! Так вот она сказала, что со вчерашнего дня за вас беспокоится.
— Она имела в виду состояние моей души или тела?
Мисс Гибсон принимает шутку:
— Этого она не уточнила.
Асман улыбается:
— Впрочем, вчера она сама мне об этом сказала, безошибочно определив диагноз — коронарная недостаточность. А я и правда страдаю этой хитростью уже лет пятнадцать. Однако милая миссис доктор теологии и медицины успокоила меня, заверив, что с этой болезнью живут до ста лет, если не форсировать темпа из-за боязни скорой смерти. Вот так! — Асман, снова и как бы чуть виновато улыбнувшись, поворачивается к Сэму: — Мой импресарио, Сэм Блюинг, — знакомьтесь.
— Я имела удовольствие о вас слышать. Очень приятно. — Мисс Гибсон любезно улыбается и без всякого перехода провозглашает: — Все идем на пляж! Мы вас умыкаем. Обоих! — Под безмятежной улыбкой, которой она одаривает Сэма, — скрытая тревога по поводу его появления в Торремолиносе. Ей известно, что Асман не ответил на телеграммы Сэма, и, если импресарио явился сюда, значит… «Неплохо бы узнать, с чем он приехал», и она спешит добавить: — На пляже довершите свой разговор.
— Мы придем позже, — отвечает Блюинг. — Нам, кажется, тоже нужно на почту…
— Тоже?
— Я слышал, здесь говорили, что кто-то из вашей группы пошел на почту.
— Ах да, это поляки: в Мадриде их автомашину повредил наш автобус, поэтому им пришлось к нам присоединиться. Они торопятся домой и пошли на почту — просить Мадрид ускорить ремонт их «фиата».
«Вот оно что!» — Сэма озаряет внезапная догадка: это не американка, это девица оттуда… Девица оттуда…
— Мы идем на почту, — решительно говорит он. — Да, нам необходимо на почту.
— Необходимо, — как эхо повторяет Асман. Думают они о разном, но Сэм уверен, Сэм знает, что ч е л о в е ч е с т в о работает на него, и ему, Сэму Блюингу, необходимо приложить лишь небольшое усилие, чтобы все пошло надлежащим образом.