— А что, собственно, в этом плохого? — спрашивает Доминика.
Лукаш молчит.
— Конечно, — обескураженно бормочет Асман.
— Отправлю телеграмму? — спрашивает Блюинг злым шепотом.
— Подожди, — просит Асман.
— Тогда я отправлю другую! — И Сэм резко поворачивается к Доминике: — Когда ваша группа будет в Гранаде?
— Завтра.
— Мадрид, 223-38-62, кабина восемнадцать! — сообщает голос через мегафон. — Мадрид, 223-38-62, кабина восемнадцать!
— Это нас! — Лукаш вскакивает и пытается увлечь за собой Доминику. Но та упирается.
— Говори сам! Ты же заказывал.
Лукаш направляется к кабине, Блюинг, чертыхаясь под нос, — к окошку телеграфа.
— Сколько времени группа пробудет в Гранаде? — спрашивает Асман у Доминики.
— Четыре. Но вы же слышали… Мы, вероятно, будем там только один день: получим почту и сразу же в Мадрид, а оттуда — прямо домой. Если, конечно, машина готова.
— Если, конечно, машина готова… — повторяет Асман и тут же ловит себя на мысли, что в последнее время то и дело повторяет произнесенные собеседником слова, это вызывает у него смятение, как и то, что сейчас вернутся Блюинг и Лукаш, а он так и не успеет сказать девушке… Хотя что, собственно, он может ей сказать?.. Четыре дня в Гранаде… Многое может случиться за четыре дня. Но если машина готова, а этот парень убедит ее уехать… Ладно, пусть хоть один день в Гранаде, сказочные сады Хенералифе… проездом еще — Малага, несколько часов в ее портовых улочках…
— Предлагаю отправиться сегодня куда-нибудь потанцевать фламенко. И завтра… в Гранаде.
— А разве вы не уезжаете? Импресарио ведь…
— Ну, не совсем так. Правда, отпуск, который я себе устроил, кончается. Если бы из Мадрида я поехал сразу в Торремолинос, можно было остаться здесь подольше. Но я предпочел завернуть в Толедо, Кордову, Севилью и Кадис…
— Предпочли? — переспрашивает Доминика с внезапно вспыхнувшим чувством испуга и грусти. Нет, она не хочет, чтобы то, о чем лишь смутно догадывается, оказалось правдой. Не хочет. Лукаш переговорит с Мадридом, машина, наверное, уже готова, и она тоже должна быть готова, она получит свою страховку и, хоть в какой-то мере утешив себя долларами, обратной дорогой почти через всю Европу сумеет должным образом подготовиться к возвращению в тот жалкий польский быт, какой их ждет дома. Следовательно, ни к чему отягощать свою душу еще одним лишним сожалением… А вдруг Лукаш об этом догадывается? И боится не того, что они не успеют вернуться домой (что за фантазия, когда столько людей хотят оттуда уехать!), а того, что может произойти, если они задержатся здесь дольше… Бедный Лукаш! — думает она с жалостью, но с жалостью думает и об этом пожилом человеке, который, похоже, чуточку запутался, и, конечно же, о себе, о себе тоже, о себе прежде всего… — Спасибо! Я очень вам признательна, — добавляет она, — и никогда этого не забуду.
— Чего именно?
— Того, что вы вместо отдыха в Торремолиносе перед концертами предпочли провести время с нами в Толедо, Кордове, Севилье и Кадисе…
— Я бы солгал, — Асман обретает понемногу душевное равновесие и чуть улыбается, — сказав, что мне хотелось провести там время со всей вашей группой.
— Благодарю вас, — тихо говорит Доминика. — Я знала, что навсегда сохраню это в памяти.
Зал почты забит людьми. Вокруг немолчный гомон, телефонистки вызывают ожидающих абонентов, плачет ребенок, кто-то, распахнув из-за духоты дверь, ругается, требуя восстановить прерванную связь с Берлином, но они слышат лишь тишину, наступившую после слов Доминики, тишину, пришедшую как воскресенье после тяжких трудовых будней.
— Холера! — это возвращается Лукаш.
— Не забывай, мистер Асман понимает по-польски! — напоминает ему Доминика.
— Простите, — Лукаш переходит на английский, ругаться на котором не умеет. — Машина еще не готова.
— Ах, не готова? — Доминика не пытается даже скрыть радости. — А когда обещают?
— Неизвестно. Нет правого брызговика. Заказали в Турине, но пока не получили.
— Может, им следовало заказать в Варшаве, было бы быстрее, — замечает Доминика.
— Не язви.
Асман не понимает, в чем состоит язвительность, смотрит вопросительно, но никто ему ничего не объясняет. Подходит Сэм с зажатой в руке квитанцией — свидетельством отправленной телеграммы.