На углу уютного, сверкающего витринами пассажа мальчишка в огромной сковороде жарит пышные блинчики, артистично переворачивая их высоко в воздухе. Запах жареного масла смешивается с ароматом апельсинового варенья, которым мальчишка смазывает блинчики перед тем, как свернуть в трубочку.
Доминика останавливается и здесь.
— Давайте съедим по блинчику, — сразу предлагает Асман.
— Увольте! — Блюинг с достоинством отходит. «Если он станет жевать на улице этот блинчик, я его сфотографирую и буду шантажировать до конца жизни».
— Я тоже не хочу, — говорит Лукаш.
Но Доминика и Асман прямо руками берут истекающие маслом блинчики и, смеясь, шагают с ними по улочке. Поблизости, как назло, ни одного фотографа — до обеда они, как правило, работают на пляже, — и нет возможности сфотографировать этого седеющего (что из того, что элегантно седеющего — седина есть седина) мистера в компании с облизывающей пальцы девицей. «Но я всем буду об этом рассказывать, — думает Сэм, — и в Филадельфии, и в Нью-Йорке, и в Париже, и в Лондоне…» И только минуту спустя ему приходит мысль, что Джереми, пожалуй, будет только рад, если все об этом узнают: как-никак, это все-таки признак его молодости, и нет ничего смешного в том, что это последний ее всплеск, вспыхнувшая искра на склоне лег. «Представь себе, — говорит, допустим, какая-нибудь дама своей соседке на концерте, этот Асман, ах, никто так одухотворенно не ведет Торжественную мессу Бетховена, — так вот этот Асман, всегда такой значительный и величественный, бегал по улицам Торремолиноса с блинчиком в руке; сколько же ему лет, чтобы бегать по улицам, да притом еще и хохотать?..» «Пятьдесят семь! — ответил бы этой даме Сэм и тут же мстительно бы повторил: — Пятьдесят семь, а ведет себя как взбалмошный мальчишка». К тому же еще эта девица, это она, конечно, заводила во всей истории, если бы не она, Джереми с достоинством вышагивал бы рядом с ним: двое немолодых, проживших свое мужчин, занимающих определенное положение в обществе. Однако в данный момент рядом с ним с достоинством вышагивает молодой поляк, и Сэму вдруг приходит в голову мысль, что этот поляк — союзник, пусть пока бессильный, так же как и он сам, но все-таки союзник.
— Не огорчайтесь, — почему-то, совсем неожиданно для себя, говорит он, теряя чувство такта, в этот день уже не раз ему изменявшего.
Но Лукаш не обижается. Напротив, горестное утешение совсем чужого человека вызывает в нем порыв к еще более горестному признанию:
— Я помогал отцу в работе над проектом, за который он получил премию в Лиме. Я и Гелена, моя сокурсница, — очень способный архитектор. Без нашей помощи проект отца не был бы готов в срок…
Он не мог в эту минуту не излить кому-то душу, и Сэм именно так понимает его горячечные фразы. Ему жаль парня, хочется обнять его, прижать к своей жирной груди, и в то же время он ловит себя на мысли, что и Асмана ему тоже жаль. «Черт побери! — думает он. — Почему, собственно, мне его жаль, если он бежит по улице с этой девчонкой, жует блин, смеется и, похоже, счастлив, похоже, опять счастлив». И тотчас же откуда-то возникает другая, совсем уж странная мысль, что таким он его и запомнит, таким будет видеть всегда: не на подиуме во фраке, а в заношенной замшевой куртке, с блинчиком в руке, а рядом девчонка, благодаря которой ему снова так захотелось жить.
XV
— Очень хотелось бы знать, чем все это кончится, — говорит Гарриет.
— Ты о чем? — спрашивает Ингрид.
— Все о том же. — Гарриет смотрит в спину Асмана, сидящего неподалеку за столиком и что-то шепчущего на ухо Доминике.
В шикарном вестибюле отеля «Версаль» в Гранаде, так же как и в других отелях, со вкусом оформленный бар, несколько столиков постоянно с утра до позднего вечера оккупированы посетителями. Охотнее всего здесь пьют шампанское под крохотные порции морискос — это фирменное блюдо, как гласит броская надпись над стойкой бара. В этот момент кельнер подходит к столику Асмана с подносом, на котором бутылка шампанского и тарелка с ярко-красными крабами.
— Да, все о том же, — повторяет Гарриет, злясь на себя, на Ингрид, на Яльмара, даже на испанских юношей, хотя и осознавших, кажется, что терпят фиаско, но упорно продолжающих преследовать их. — А этот идиот, конечно, по-прежнему слушает свое радио! — добавляет она.
— Кто? — переспрашивает Ингрид, не слишком огорченная ходом событий, не совпадающим с желаниями подруги.
— Ты и правда полоумная — не знаешь кто? В Польше действительно дела идут все хуже. Говорят, хлеба уже нет…