Развод прошёл без злобы, но и без тепла. Никаких алиментов, Джулия зарабатывала больше. Фрэнк получал Эмили на выходные и иногда на несколько дней, когда Джулии нужно было улетать.
Они подъехали к его дому, кирпичному двухэтажному зданию в районе Бушвик, с аккуратной лужайкой и старым дубом во дворе. Фрэнк уже ждал на крыльце, в свитере и джинсах, с чашкой кофе в руке.
Пар от напитка поднимался вверх, растворяясь в холодном утреннем воздухе. Фрэнк выглядел так, как выглядел всегда, надежный, немного помятый, пахнущий древесной стружкой и табаком, хотя, по его словам, бросил курить пять лет назад. Он переминался с ноги на ногу. Джулия знала этот жест. Он нервничал. Каждый раз, забирая Эмили, он чувствовал себя так, словно проходил аттестацию. Достаточно ли он хороший отец? Не забудет ли он про лекарство от аллергии? Будет ли ей весело?
— Привет, — улыбнулся он, открывая заднюю дверь.
— Привет, пап, — отозвалась Эмили, выбираясь из салона.
Она не бросилась к нему, как в пять лет, но и не держалась отчуждённо. Просто… привычно. Как будто это была часть расписания. Понедельник, школа, вторник, кружок, четверг, у папы.
— Пока, мам, — сказала она, обнимая Джулию. — Прилетай скорее.
— Обязательно, — пообещала та, целуя её в макушку.
Потом обернулась к бывшему, вздыхая.
— У неё, кажется, начинается насморк, — бросила Джулия, усаживаясь за руль. — Капли в переднем кармане рюкзака. И, Фрэнк, пожалуйста, не давай ей смотреть планшет после девяти. У неё портится зрение.
— Я знаю, Джулс. Я знаю.
Он использовал это старое прозвище, «Джулс», по инерции. Оно резануло слух. На секунду их взгляды встретились. В его глазах она увидела усталость и тоску по чему-то, что нельзя вернуть. Может быть, он хотел сказать: «Останься. Выпей кофе. Черт с ним, с Сан-Франциско». Но он лишь кивнул и поправил воротник свитера.
— Хорошего полета. Напиши, как доберешься.
— Конечно.
Это была ложь. Она никогда не писала. Она просто присылала эмодзи самолета.
Фрэнк помог дочери занести рюкзак в дом. Джулия посмотрела им вслед, завела машину и выехала на Grand Street.
Она не заостряла внимания, что по пути на аэродроп JFK ей придётся проезжать мимо моста Бруклин. Она не знала, что в 8:12 утра, когда она будет на мосту, внизу, на глубине 12 метров, в холодной воде Гудзона, на дне под опорой сработает криогидростатический триггер. Она не знала, что импульсный нейтронный инициатор активирует ядерную цепную реакцию. Она не знала, что 1,2 килотонны тротилового эквивалента взорвутся не вверх, а вовнутрь, убивая всё живое в радиусе 800 метров, но оставляя здания почти нетронутыми.
В 8:11 Джулия переключила радио на NPR. Голос диктора сообщал о пробках в центре. Женщина не успела услышать конец фразы.
В 8:12 небо над рекой Гудзон вспыхнуло ярко-белым. Не огненным шаром, а именно вспышкой, короткой, ослепительной, как молния внутри облака. Затем, тишина. И только потом, ударная волна.
Джулия почувствовала, как машину подбросило в воздух, будто её схватила невидимая исполинская рука. Стекла вылетели. Руль вырвало из рук. В ушах зазвенело, резко, остро, как звон хрусталя. Она успела подумать: «Эмили…», но не успела испугаться. Сознание погасло раньше, чем тело поняло, что умирает.
Subaru Outback рухнул на бок, а потом перевернулся. Пламени не было. Взрыв был нейтронным, он убил людей, но не поджег всё остальное. Машина осталась почти целой, но внутри не было жизни.
Эмили в это время стояла у окна в доме отца. Она увидела вспышку. Услышала, как дрожат стекла. Фрэнк схватил её и бросился на улицу.
А Джулия уже не существовала. Она не доехала до Сан-Франциско. Не вернулась в воскресенье. Не обняла дочь. Не вышла из машины. Она просто исчезла, как контейнер с бомбой на складе W-34, без следа, без шума, без объяснений. И никто из прохожих, которые через час выйдут на улицы и увидят целые здания, но мёртвых людей в машинах, на тротуарах, в автобусах, не поймёт, что это не катастрофа. Это, послание.
— Мы не террористы, — сказал когда-то Хейс.
Но мёртвые его не слышали.
***