Райс перешагнул через бетонный блок. Он нарушил протокол, выйдя за периметр, но ему было плевать. Он подошел к мэру вплотную, вторгаясь в его личное пространство, заслоняя собой камеры. Теперь в кадре была только широкая спина майора и растерянное лицо политика.
— Я сказал, уберите телефон и закройте рот, — отчеканил Райс. — Вы хотите туда? Вы правда хотите туда, Джейкоб?
Он не назвал его «мэром». Он сбросил официоз.
— Вы хотите увидеть, как выглядят люди, у которых нейтронный поток выжег центральную нервную систему за миллисекунду? — продолжал Райс, наступая.
Мэр попятился.
— Вы хотите увидеть автобус, полный людей, которые сидят на своих местах, как живые, но их глаза вытекли, потому что белок свернулся? Вы хотите вдохнуть запах озона и дерьма, потому что сфинктеры расслабляются в момент смерти?
Тишина повисла над толпой журналистов. Камеры продолжали писать, но вопросы прекратились.
— Вы думаете, это фотосессия? — дрожал голос Райса от сдерживаемой ярости. — Вы думаете, вы пройдете там с умным лицом, пожмете руку паре выживших и уедете на банкет? Там нет выживших, которых можно похлопать по плечу, Пол. Там сотни трупов. И мы сейчас собираем их по кускам. Мы отскабливаем их от асфальта.
Мэр побледнел. Его бравада начала трещать по швам.
— Вы… вы не смеете так со мной разговаривать… — пролепетал он, но уже без микрофона.
— Смею, — отрезал Райс. — Потому что пока вы выбирали, какую куртку надеть для эфира, я лично упаковывал тело беременной женщины в мешок. Потому что мои парни блюют дальше, за углом, от того, что видят, но возвращаются и работают. А вы пришли сюда торговать лицом.
Райс развернулся к камерам. Обвел взглядом объективы.
— Слушайте все. Это зона смерти. Здесь нет политики. Здесь нет демократии. Здесь есть только физика и биология. Любой, кто попытается прорвать периметр, будь то мэр, сенатор или сам Папа Римский, будет арестован согласно закону о чрезвычайном положении. Если кто-то создаст помеху работе эвакуационных групп, я расценю это как саботаж.
Он снова повернулся к мэру, который выглядел теперь маленьким и жалким в своей огромной ветровке.
— Уходите, мэр Пол. Езжайте в свой кабинет. Организуйте горячую линию. Выбейте фонды помощи. Сделайте хоть что-то полезное. Но не смейте, слышите меня, не смейте лезть под ноги тем, кто разгребает этот ад.
— Я… я подам рапорт, — слабо выдавил мэр.
Но в его глазах уже был страх. Страх человека, который столкнулся с реальностью, не поддающейся пиару.
— Сержант! — рявкнул Райс, не оборачиваясь.
— Да, сэр! — гаркнул боец за блоком.
— Если господин мэр сделает еще один шаг в сторону красной зоны, надеть на него наручники и отправить в фильтрационный лагерь до выяснения личности. Это приказ.
— Есть, сэр!
Райс посмотрел на мэра последний раз. Взглядом, в котором было столько презрения, что оно казалось физически ощутимым.
— А теперь, пошёл отсюда, — бросил он.
И развернувшись на каблуках, направился обратно, за бетонные блоки, в серую мглу, где не было камер, зато была правда, от которой хотелось выть.
Мэр остался стоять. Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Журналисты молчали секунду, а затем вспышки защелкали с удвоенной силой, фиксируя его унижение. Кто-то из репортеров Fox News уже диктовал в телефон: «…федералы жестко поставили мэра на место, полный провал пиар-акции Пола…».
Вернувшись в автобус, Райс тяжело опустился на стул. Руки у него мелко дрожали. Он сцепил их в замок, чтобы унять дрожь.
Джина Лоу смотрела на него поверх своего уже опустевшего стаканчика. В её взгляде была смесь тревоги и уважения.
— Ты понимаешь, что он тебя сожрет потом? — тихо спросила она. — Когда всё закончится. Он тебе этого не простит. Твоей карьере конец.
Райс потер лицо ладонями, чувствуя двухдневную щетину.
— Джина, — глухо ответил он, глядя на карту с красными секторами. — Посмотри в окно. Посмотри на этот мост. Карьера? Какая к черту карьера? Если мы не вывезем эти тела до ночи, завтра крысы начнут пир. Вот о чем я думаю. А мэр… пусть подавится своим рейтингом.
Он взял рацию.
— EOD-2, это Альфа-1. Каков статус на шестой опоре? Докладывайте.
Снаружи снова пошел снег, засыпая следы мэра, следы солдат и ту невидимую черту, которую Эндрю Райс только что пересёк, выбрав между службой закону и службой совести.