Альберт Мутц повторил:
— Ну, вот и все, до свидания…
А Эрнст Шольтен произнес деревянным голосом:
— Прощайте, сударыня!
Только когда они ушли, она спохватилась: он сказал «прощайте». А когда укладывала ноты в шкаф, увидела флейту.
Эрнст Шольтен любил жизнь. И вот теперь, стиснув зубы, лежал он за пулеметом, выполняя приказ генерала. Но разве он здесь только для того, чтобы выполнить приказ? Разве совсем иное чувство не руководило им уже давно? Какое-то необъяснимое упорство, заставившее его остаться…
Руки Шольтена крепко сжимали ложу пулемета. Палец застыл на спусковом крючке. Танк был уже в десяти метрах от моста, солдаты — метрах в пятнадцати-двадцати.
— Пора! — сказал Шольтен и рванул спуск. В ту же секунду дрожь пулемета отдалась в плече.
Все шестеро прошли военную подготовку в течение каких-нибудь двух недель. Их обучили только действиям одиночного бойца на местности и кое-как научили владеть оружием. И если шестнадцатилетним юнцам у моста все же удалось ошеломить противника, то лишь потому, что выбранная ими позиция находилась в вопиющем противоречии с элементарными правилами военной науки, да и вообще вся оборона моста была бессмысленна с точки зрения мало-мальски разумной тактики. Она больше походила на «индейскую засаду», которую куда скорее разгадали бы их заокеанские сверстники — бойскауты, чем кадровые военные.
Приклад пулемета больно ударял Шольтена по плечу. Он не старался бить по разным целям, а взял на мушку одну-единственную фигуру в светло-зеленом и метил только в нее. Он видел, как слева и справа от мишени отскакивали фонтанчики штукатурки, и продолжал стрелять. Пулемет трясся и рвался с двуноги.
— Ну, крепче, Мутц! Держи, тебе говорят! — вопил Шольтен, и Мутц, лежа на спине, левой рукой прижимал сошки к земле, а правой подправлял ленту, А Шольтен все нажимал и нажимал на спуск. Он увидел, как солдат стал падать вперед, медленно, очень медленно, но продолжал стрелять, пока тот не распластался во весь рост на земле.
Карл Хорбер строчил из пулемета как одержимый. С искаженным лицом, крича во все горло, строчил и строчил по солдатам, прижавшимся к стенам домов.
И тут начался кромешный ад.
Точно неуклюжий, сытый дракон, танк изрыгнул огонь, он залязгал гусеницами по левой, потом по правой стороне улицы. Вспышка пламени, треск и грохот разрыва, барабанная дробь осколков, и через секунду все повторилось снова. Светло-зеленых как ветром сдуло с улицы, лишь трое или четверо остались лежать на земле. Но теперь уже и ребята на мосту попали под обстрел. Пули со звоном отскакивали от выступа парапета, щелкали по бутовым глыбам и разлетались во все стороны.
Тогда и Шольтен, подобно Хорберу, стал бить наудачу, бешено вращая ствол пулемета. Лента кончилась. Мутц подсунул новую, руки и ноги тряслись. Шольтен вставил ленту, она заклинилась, он еще раз отдернул крышку ствольной коробки и поправил ленту. И с перекошенным лицом снова нажал на спуск.
«Пока только одного», — подумал он, и перед его глазами возник малыш Зиги. И тут же вновь он обнаружил светло-зеленых. Они успели укрыться в домах и теперь нещадно палили из окон верхних этажей. А у въезда на мост по-прежнему торчал танк, изрыгая огонь и тяжело переваливаясь, точно допотопное животное.
Юрген Борхарт по-прежнему сидел на своем дереве. Он уже давно сменил самозарядную винтовку на обычный карабин.
— Куда годится эта дрянь? — выругался он и взялся за «К-98». Чувствуя себя в безопасности, он спокойно и методично брал на прицел одно окно за другим. Засевшие там, видимо, никак не могли догадаться, откуда такая напасть. То один, то другой из светло-зеленых высовывался из окна и выпускал очередь по пулеметным гнездам на мосту, подставляя себя под пули Борхарта. Тот видел, как после его выстрелов от окна испуганно отпрянул сначала один, потом второй, а третий повалился на подоконник, безжизненно свесив руки.
Вальтер Форст просидел у себя под мостом, пока не завязалась перестрелка. А теперь он лежал на откосе, у самых перил моста, далеко от своего надежного укрытия, и следил за танком. Тот двигался то вправо, то влево, стреляя из всех стволов, а один раз пополз было прямо на него, на Вальтера Форста, и тот уже был уверен, что его заметили, но вскоре танк повернул и направил башенное орудие в противоположную сторону. После того как это повторилось несколько раз кряду, к Форсту вернулось самообладание.
«Ни черта они из своего танка не видят, — решил он, — иначе не стали бы так бессмысленно палить в белый свет, как в копеечку». Он медленно подсунул свой фаустпатрон под перила и замер. «Надо бить в самую середину, — сверлило в мозгу, — надо влепить точно между башней и корпусом. Это заткнет им глотку».