В конце концов Хорбер остался в комнате один. Он готов был провалиться сквозь землю от досады. Опять сел в лужу из-за своего проклятого бахвальства! Теперь его тайна известна другим, и вдобавок на него разозлился Альберт Мутц, чьей дружбой он особенно дорожил. Но на следующее утро Мутц был приветлив, как всегда, и Хорбер решил еще раз заговорить с ним обо всем происшедшем.
— Не сердись на меня, Альберт, я ведь не хотел никого обидеть!
— Знаю, — мягко возразил Мутц. — А если бы не знал, дал бы тебе вчера как следует. Я сержусь на тебя не за дырку в стене. Меня возмущает то, что ты этим хвастал. Ведь это подло, понимаешь? Подло и то, что все мы об этом знаем, а она нет. И что сегодня вечером ты опять прилипнешь к этой дырке, и завтра тоже, и что она каждый вечер невольно участвует в этом свинстве, доверяя своим четырем стенам, в которых чувствует себя дома и в безопасности. Понял теперь, что к чему, трепло несчастное?
Все это Альберт Мутц произнес ровным приветливым тоном, за которым, однако, чувствовалась сдерживаемая ярость. А Хорберу не терпелось во что бы то ни стало и как можно скорее помириться с другом.
— Я заделаю отверстие, Мутц! Сегодня же, обещаю тебе!
— Смотри сдержи слово, Хорбер! — голос Мутца звучал уже не сухо, а задушевно и весело, как обычно.
По пути домой Хорбер все еще был полон решимости заделать отверстие. Но, проходя через парикмахерскую в жилые комнаты, он увидел Барбару, склонившуюся над столом. Отверстие в стене осталось, и Карл по-прежнему каждый вечер первым поднимался к себе.
Он отдалился от Мутца, всячески избегал разговоров наедине с этим крепким светловолосым юношей, который умел так испытующе глядеть другому в глаза. Вообще же Хорбер по-прежнему любил поболтать и становился замкнутым, только когда речь заходила о «бабах». Он уже не мог говорить о них цинично и нагло, как прежде, и, если случайно оказывался в компании, где рассказывали похабные анекдоты, ему начинало казаться, что за его спиной стоит Альберт Мутц и сверлит его затылок пронзительным взглядом.
Иной раз он даже оборачивался, чтобы проверить, не стоит ли Мутц на самом деле у него за спиной.
В их классе лишь трое избегали подобных разговоров: Мутц, Шольтен и маленький Зиги Бернгард. Борхарт и Хагер слушали, но в беседе участвовали редко. Хорбер же и Форст всегда были заводилами.
Теперь это изменилось. Хорбер стал, как острили приятели, «тихим омутом».
В один прекрасный день Хорбер понял, что влюбился в Барбару. Теперь его интересовала не только ее внешность, постепенно он узнал о ней многое. А главное — что она одинока. И самоуверенный весельчак и хвастун Хорбер мучительно размышлял над тем, как ему подступиться к этому загадочному существу с копной пышных черных волос.
Он продолжал тайно подсматривать за ней, но потом все чаще мучился угрызениями совести. Чуть ли не каждый день он клялся накрепко заделать отверстие в тонкой перегородке, разделявшей их комнаты. Но едва наступал вечер, он снова бросался на постель и, сгорая от нетерпения, ждал, когда она начнет подниматься по лестнице.
Однажды вечером он стоял у стены и смотрел, как Барбара готовилась ко сну. Вдруг с лестницы донеслись чьи-то тяжелые шаги, в соседнюю дверь тихонько постучали. Он видел, как девушка обернулась, как дверь открылась. В комнату вошел мужчина, и свет погас. Лицо вошедшего он увидел лишь мельком, но все же сразу узнал его. Это был отец.
В ту ночь Карл Хорбер не сомкнул глаз. Ему хотелось плакать, и он удивлялся тому, что слез не было. На следующее утро он заделал отверстие. А когда днем вернулся из школы, его ожидала повестка.
И он решил, что это к лучшему. Прощаясь с отцом, он не мог глядеть ему в глаза. И когда отец сказал, чтобы он попрощался с Барбарой, Карл только молча покачал головой.
— Не беспокойся, сынок, — похлопал его по плечу отец, — мы позаботимся, чтобы здесь все было в порядке.
— Ясно, вы позаботитесь, — пробурчал Карл, взял свой рюкзак и портфель, набитый съестным, приготовленным Барбарой, и ушел из родного дома.
Среди товарищей он сразу почувствовал себя лучше. В тот же вечер Хорбер снова хохотал и дурачился, лишь изредка вспоминая о доме. Он быстро примирился с тем, что и в казарме ему придется играть привычную роль штатного остряка и балагура, паясничать и хвастать, забавляя остальных.
Только на мосту, увидев убитого Зиги Бернгарда, он потерял способность шутить.
Он лежал за пулеметом и строчил изо всех сил. Увидев, что какой-то американский солдат вдруг побежал к углу дома, он машинально повернул ствол и стал садить по нему, пока тот не свалился. Разве мог он знать о тех невидимых нитях, которые протянулись от Шольтена и Мутца к этому человеку? Черт его знает, о чем он думал, лежа за пулеметом! Может быть, он думал о своем отце, о маленьком Зиги Бернгарде, о Барбаре — и стрелял. Он не услышал, как Шольтен орал на него. Не успел услышать. Выпустив по бегущему американцу еще одну очередь, он почувствовал резкий толчок в лоб, и череп его словно раскололся на две части; перед глазами поплыли огненные круги. Потом все окуталось тьмой. Пуля попала в лоб чуть-чуть ниже каски.