Она долго стояла с поднятыми высоко вверх руками, прикованными к крюку. Руки онемели, и Злата боялась, что они навсегда потеряли чувствительность. Желая привлечь внимание, она долго, пока не охрипла, кричала, затем пыталась освободиться, но ничего не получилось. Металлические браслеты держали крепко, больно врезаясь в кожу.
Злата перестала дергаться и прислушалась. Ей показалось, что кто-то отдаленно вскрикнул. Она глубоко вздохнула и громко, как ей показалось, прокричала, но на самом деле прохрипела еле слышно:
– Есть тут кто-нибудь?
Никто не отозвался. Похоже, в этом крыле замкового подземелья она находилась одна. Видимо, ее специально поместили сюда, чтобы она не могла общаться хоть с кем-нибудь. Душный воздух мешал дышать, нестерпимо хотелось пить. Она закрыла глаза и обвела сухим языком воспаленные губы.
Послышался скрип двери и шаркающие шаги. В нос сильно пахнуло луком и потом, и грубый голос произнес:
– Живая?
Злата с трудом подняла голову. Маленькие глаза под густыми нависшими бровями, гигантская грубая фигура, похожая на колоду. Злата несколько раз видела это лицо в кошмарных снах еще до того, как попала сюда.
– Почему вы меня так ненавидите? – спросила она у человека-колоды, который злобно смотрел на нее.
– Ты сама виновата. – Прогудел он.
«Нет, это вы виноваты в моем аресте», – хотела возразить Злата, но у нее не хватило сил. Глаза закрылись, а голова упала на грудь.
– Я дождусь, когда мне разрешат убить тебя, а до тех пор ты будешь висеть и мучиться! – усмехнулся человек-колода.
Злата не отвечала, безжизненно повиснув, словно тряпка. Она даже не слышала, как он покинул камеру.
Как долго она висела? Минуту, час, сутки? Время играло против Златы, сейчас оно сделалось личным врагом; каждый его миг причинял страдания. Так плохо ей никогда не было. Впервые в жизни захотелось умереть. О смерти она подумала даже с какой-то радостью, смерть принесла бы избавление.
Неожиданно в памяти всплыло воспоминание из детства. Злата играла с куклой, сидя на полу в спальной комнате. На кровати лежала больная бабушка, безучастно наблюдая за ней. Дома никого, кроме них двоих, не было.
– Бабушка, кукла хочет кушать! – громко прокричала Злата. – Нужно ее накормить. Вставай!
Она потянула бабушку за руку.
– Златочка, не трогай руку, меня всю ломает. – Простонала бабушка. Она прикусила нижнюю губу, лицо побелело от боли.
– А когда ты сломаешься? – спросила Злата, с любопытством ожидая ответа, но вместо этого услышала:
– Мать пресвятая богородица, царица небесная, помоги!
Беззвучно повторяла сейчас Злата эти слова. Беззвучно, потому что говорить в голос не было сил. И помощь пришла. Чьи-то сильные руки обхватили ее, приподняли и сняли с крюка. «Рогидин?» – подумала она. Но это не был сын высшего асама. Она увидела крупного, очень крупного, с густой черной бородой и лысиной на голове мужчину в одежде стражника. На его треугольном лице огоньками мерцали темные глаза. Злата не могла вспомнить, где встречалась с мужчиной.
Он снял с нее наручники, и она мешком упала в его руки. Наверное, даже если бы он ее не задержал, она вряд ли почувствовала бы боль от падения – настолько радовалась освобождению от оков. Мужчина прислонил к ее губам что-то холодное. Машинально она открыла рот, хлебнула воду и закашлялась. Затем снова припала к кружке и с жадностью выпила всю жидкость. Жажда не исчезла. Хотелось пить снова и снова, хотелось превратиться в воду и бежать ручейком по мелким камушкам. Злата выпила еще три кружки, а затем к ней пришла боль. К онемевшим рукам стала приливать кровь. Тысячи, миллионы иголок впились в кожу, пронзили насквозь. Злата закричала.
– Тише, не кричите. – Озабоченно пролепетал стражник, очевидно боясь, что на крик сбегутся другие стражники.
Злата сжала губы и застонала. Озираясь, стражник вытащил из кармана коробочку с блестящей мазью и стал аккуратно втирать ее в кожу рук. Иголки перестали впиваться, и боль утихла.
– Поешьте, – суетился стражник. Вытащил сверток, обмотанный чистым полотенцем, и достал плошку. Он покормил Злату с ложечки, как маленького ребенка. Она проглотила несколько ложек жидкой пшенной каши на курином бульоне и почувствовала, что ей стало легче.