Дилан пришел после полуночи:
— Мне нужна кровать. Гульнем в последний раз с Вероникой, потом я ее брошу.
Волна ревности и боль обиды нахлынули на Абру.
— Достаточно того, что я весь вечер наблюдала за вами.
— Поднимайся.
— Нет!
— Никогда не говори мне «нет». — Дилан скинул одеяло с кровати.
Все чувства, которые она сдерживала долгие месяцы, вдруг вырвались на свободу, она бросилась на него, ногти превратились в когти. Никогда она не испытывала такой ярости и ненависти.
Дилан схватил ее за запястья и прижал к матрасу.
— Давненько ты не вела себя как ревнивая подружка. — Ухмыляясь, он уселся на нее верхом. — Я знал, огонь еще полыхает в твоей груди.
Ей удалось высвободить одну руку, и она ударила Дилана по лицу. Его взгляд изменился. Схватив подушку, он прижал ее к лицу Абры. Она перепугалась и начала брыкаться. Она чуть не потеряла сознание, когда Дилан вдруг отбросил подушку и схватил ее за волосы.
— Если ударишь еще хоть раз, я тебя убью. Я мог и сейчас это сделать, ты знаешь. И никто не станет тебя искать.
Она глотала воздух ртом, рыдала, была в ужасе. Мышцы напряглись, когда он провел руками по ее телу, но больше она не дралась.
— Ты притворяешься безразличной, детка, но ты ко мне неравнодушна. Ты все еще любишь меня. Я по-прежнему могу иметь тебя, когда захочу.
Дилан слез с нее. Он присел на край кровати и выдохнул. Потом ласково гладил ее волосы, жестокий блеск исчез из его глаз.
— Ты уже горела внутри, я только выпустил огонь наружу. — Он встал, на лице читалось беспокойство. — Иногда я не понимаю, что чувствую к тебе. Я чувствую что-то, чего не вызывал во мне никто другой. Возможно, поэтому я еще не готов отпустить тебя. — Дилан вздохнул, словно признание разозлило его. Он тряхнул головой: — Поиди искупайся.
Продолжая дрожать, Абра встала:
— Вероника знает, что я тебе не кузина.
— Наверное, поэтому она так старалась угодить мне весь вечер.
Она сняла одежду под его взглядом и надела бикини, которое он купил ей в Санта-Круз.
— Желаю хорошо повеселиться, Дилан.
— Я всегда веселюсь.
Абра присела на край бассейна, вся дрожа, тут из тени вышла Вероника. Интересно, много ли она услышала? Какая разница, если только она не передумает идти к Дилану. Возможно, он организовал все это для этой цели.
Абра нырнула в теплую воду. Выдохнув воздух, она опустилась на дно и села, скрестив ноги, на белое покрытие. Для ее нежного тела оно казалось шершавым. Длинные рыжие волосы плавали над ней, как водоросли. Расстроится ли Дилан, если она утопится? Выпуская боль, она закричала под водой и сжала руки в кулаки.
Ее предательское тело выпрямилось. Девушка выплевывала воду. Но тут почувствовала, что за ней кто-то наблюдает, и посмотрела на край бассейна. Там в тени стоял мужчина и курил. Он швырнул окурок на бетон и загасил ногой, потом пошел к дому. Он чуть оглянулся, прежде чем зайти внутрь, на его лицо упал свет. Это был Франклин Мосс.
В памяти всплыло лицо Джошуа, его слова рождались в шорохе пальм над головой: «Храни свое сердце».
Слишком поздно. Когда она убегала, она была уверена, что любит Дилана, а Дилан любит ее. Она узнала горькую правду в их первую ночь в Сан-Франциско. То, что испытывал он, не было любовью. Тогда она еще надеялась, что похоть перерастет во что-то лучшее, появится нежность и привязанность. Она отдала ему все в надежде, что так все и произойдет.
Он говорил, что испытывает к ней что-то. Но что? Он говорил, что не готов ее отпустить. Она может еще немного продержаться, продлить свою надежду.
Она лежала на воде, раскинув руки и ноги, словно мертвая, глаза широко открыты и смотрят в ночное небо. Воздух стал прохладным, светила полная луна. Вода закрывала уши, и она не слышала ничего, кроме своих собственных мыслей.
В любом случае она не может вернуться в Хейвен. Она совершила такую большую глупость. Что там говорила Мици? «Ни один человек не станет покупать корову, если у него есть бесплатное молоко». Даже официантка в кафе у Бесси пыталась предупредить ее насчет Дилана.
Я была слепой, но теперь я вижу. Слова гимна «О, благодать» вдруг возникли в голове. Она играла этот гимн десятки раз. Пришли на память и другие строки, непрошенные. Она не хотела их помнить. Она не хотела думать о Боге.
От мыслей о Боге ей становилось только хуже.
Зик проснулся в темноте. Сердце болело. Он медленно сел и потер грудь. Пастор повернул к себе будильник, было два пятнадцать. Он прислушался и услышал уханье совы на заднем дворе, но Зик знал, что не это разбудило его. Тогда он потер лицо ладонями, сунул ноги в тапочки и прошел на кухню, стараясь не шуметь. На столе лежала раскрытая Библия Джошуа, на полях аккуратным почерком были сделаны записи. Зик снова прижал пальцы к груди, словно мог стереть ими боль.