***
Я проснулся рано, услышав, как где-то в доме закрылась дверь, и на секунду растерялся, потянувшись за пистолетом, который обычно прятал под подушкой, но его там не было.
Вместо этого моя рука встретила другую руку, и все вернулось ко мне, как только я приоткрыл глаза и увидел ее: она спала на животе, обняв меня одной рукой, а ее голова лежала на подушке, которую мы делили, вторая же ее рука была крепко зажата под ней.
Ее радужные волосы высохли, мягкими волнами разметавшись по подушке, а на лбу, как это часто бывало, когда она спала, залегла небольшая морщинка. Я знал это по тому, сколько раз прокрадывался в ее комнату, чтобы понаблюдать за ней пока она спит с тех пор, как она вернулась к нам, и до сих пор не мог заставить себя чувствовать вину за это. С ее возвращением моя одержимость ею усилилась, а постоянное страх, что она ускользнет от меня, обострился. Но теперь, когда она была здесь, я вдруг перестал этого бояться.
Она выбрала меня. Не в том смысле, что забыла об остальных, а как-то иначе, не так, как я ожидал до прошлой ночи. Я думал, что почувствую, как как ей не хватает остальных, думал, что если она будет со мной, то я получу только часть ее, но все оказалось совсем не так.
Я слегка повернулся к ней, и боль охватила меня, как огненный шар. Осознание того, что обезболивающее перестало действовать, ударило по мне в полную силу. Мое вздрагивание даже не заставило ее пошевелиться, хотя я знал, что эта девушка спит как убитая, так что не могу сказать, что был удивлен.
Я провел пальцами по ее плечу, стиснув зубы при виде синяка, прежде чем наклониться и разбудить ее поцелуем. Она не пошевелилась, и ухмылка тронула мои губы, когда я сделал это снова. И снова.
Сдавшись, я соскользнул с кровати и, сжав челюсти от боли, двинулся через комнату в ванную. Я принял быстрый душ, сохранив бинты сухими, потому что воспользовался насадкой для душа, чтобы привести себя в порядок, прежде чем вернуться в свою комнату и одеться. Роуг все еще спала, выглядя очень соблазнительно, свернувшись калачиком поверх моих простыней, а изгиб ее голой задницы умолял о моем прикосновении. Но я оставил ее в покое, натянул спортивные штаны и вышел из комнаты.
Звук работающей кофе-машины доносился из кухни внизу, но я направился не туда, а проскользнул в кабинет. Мне нужно было сделать нечто важное: мысли, горящие в голове, рвались наружу, и пока мой голос подводил меня, я должен был сделать это по-другому.
Я закрыл дверь и сел за письменный стол, выругавшись, когда рана у меня в боку заныла. Я взял лист бумаги и ручку, записывая свои мысли, выплескивая их наружу, пытаясь сказать то, что никогда бы не смог произнести, если бы не выбрался с того моста.
Это было иронично, ведь потребовалось повиснуть на чертовом веревке, чтобы дойти до этого момента, хотя на самом деле этого не должно было случиться. Я слишком долго был упрямым, закрывая глаза на нужды семьи и навязывая им свои потребности. Конечно, я защищал их, и не все было плохо, но я стал слишком властным, перестал отделять своих ребят от банды и вел себя так, будто я их король, а не брат. Пришло время наконец стать настоящим другом. И это могло начаться только после того, как я обнажу свою душу перед Роуг.
Закончив, я сунул листок бумаги в карман и встал, вздрогнув при виде Маверика, стоявшего в дверном проеме. Он опирался рукой о косяк, а в его глазах читалось озадаченное любопытство. Он был без футболки, выставляя напоказ свои бесконечные татуировки, а пляжные шорты низко сидели на бедрах. На правом бицепсе была наложена марлевая повязка там, где его задела пуля Шона, но, если не считать нескольких порезов и синяков, выглядел он вполне хорошо.
— Что ты задумал, Фокси? — спросил он, когда я подошел к нему, пытаясь согнать с лица выражение раненного щенка, и встретится с ним как мужчина с мужчиной.
— Скоро узнаешь, — прохрипел я, кладя руку ему на плечо, и он посмотрел туда, где она лежала, прежде чем снова перевести взгляд на меня.
— Черт возьми, мы что собираемся обняться, да? — спросил он, как будто ему была противна эта мысль, но именно он заключил меня в объятия, и я хлопнул его по спине с легким смешком, хотя он вышел хриплым и сдавленным.
— Лучше, чтобы Лютер не видел, как мы это делаем, — поддразнил он, как раз в тот момент, когда мой взгляд упал на того самого мужчину, поднимавшегося по лестнице.