– Она хочет встретиться рядом со школой, – сказал Малдер, закончив их короткий разговор. – Отсюда недалеко.
Десять минут спустя он вырулил на парковку школы, лавируя в потоке вырвавшихся на волю тинейджеров. Меньше трети мест на большой боковой парковке оказались занятыми. Немногие ученики все еще рассаживались по своим машинам, но автобусы уже уехали.
Мариэла попросила их о встрече за столиками для пикника позади бейсбольного поля. Малдер объехал школу и припарковался у его дальнего края. Они со Скалли прошли вдоль поля к деревянным столам на некотором отдалении от него, ощущая сильный запах старого попкорна. Вероятно, он исходил из школьной кухни, но создавал такое стойкое ощущение присутствия на игре, что Малдер почти что услышал рев толпы.
На самом же деле поле было пусто. Малдер внезапно пожалел об отсутствии мяча и пары перчаток. Они могли бы перекидывать мяч в процессе разговора. Люди склонны откровенничать, когда их руки чем-то заняты.
За обшарпанными столиками для пикника почти никого не было. Только трое учеников сидели на скамейках: двое на краю поля и Мариэла за самым дальним от парковки столом. При их приближении девушка встала. Перед ней на столе были телефон и бутылка воды, громоздкая школьная сумка лежала в пыли у ее ног.
Малдер протянул руку, и Мариэла пожала ее.
– Мариэла, спасибо, что согласилась встретиться с нами.
Девушка недоверчиво фыркнула.
– Это вам спасибо, что согласились меня выслушать.
Скалли также протянула руку.
– Мы хотим услышать всю имеющуюся информацию. Мы постараемся сделать все от нас зависящее, чтобы ничто не было пропущено.
Мариэла кивнула.
– Спасибо.
Малдер устроился на ближайшей скамейке, тогда как Скалли обошла стол и села рядом с Мариэлой. Он перевел взгляд на бейсбольное поле и открытое пространство за пределами школы. Рядом с шоссе было много свободного места. Он развернулся и посмотрел на собственные ладони. Стол, за которым они сидели, должен был быть желтым, но на подвергавшихся воздействию непогоды досках поверх краски виднелись нечеткие надписи, в основном представлявшие собой признания парочек в вечной любви или же грязные оскорбления в адрес команд из соседних школ.
Малдер решил начать с истории, которую Мариэле больше всего нужно было или хотелось рассказать – той, которую другие служители закона слышать не желали.
– Мариэла, можешь рассказать о той ночи, когда дети пришли к вам домой? В подробностях? Не возражаешь?
Девушка кивнула.
– Конечно.
Малдер видел, как она занервничала при упоминании этих детей, но все равно горела нетерпением поведать свою историю, что он уже заметил в больнице. Она не распространялась о том, что ей было известно, пытаясь оказать поддержку матери и брату, но понимала, что все гораздо сложнее, чем может представляться на первый взгляд, и отчаянно хотела, чтобы ее выслушали.
– Ты слышала о Черноглазых детях до той ночи? – спросил Малдер.
– Не совсем. Я слышала слухи, но… я не знала, что они такое. Не достаточно, чтобы понимать, чего остерегаться. Может, если бы я знала… – Она замолчала, не договорив, и опустила взгляд на сумку, лежавшую у ее ног.
– Не торопись. Соберись с мыслями и расскажи, что тогда произошло, – мягко посоветовала Скалли.
Мариэла сделала глубокий вдох, тяжело выдохнула и начала свой рассказ:
– Полагаю, это произошло около одиннадцати вечера. Может, ближе к полуночи. Был четверг, и Кристиан уже спал, потому что утром ему надо было в школу, но я еще не ложилась, потому что готовилась к докладу по углубленному курсу истории в ту пятницу. Папа заснул на диване перед телевизором, бабушка была в своей комнате, вероятно, спала, не знаю. Мама была на кухне со мной. Кто-то постучал в переднюю дверь. Странно уже то, что кто-то пришел в такое позднее время. Мы уже из-за этого занервничали, но подумали, что это мог быть сосед, которому нужна помощь или вроде того. Мама подошла к двери, посмотрела через окно на улицу и увидела, что на пороге стояли какие-то молодые люди. Или, по крайней мере… невысокие, полагаю. Она приоткрыла дверь, но не сняла цепочку, и спросила, чем может им помочь. Я заглянула через ее плечо. Там стояли двое детей. Один был мальчиком, довольно маленьким – младше Криса, лет шести-семи. Вторая была девочка лет одиннадцати, полагаю. Но я не могла толком разглядеть их лица. Они были одеты в джинсы и темные толстовки с натянутыми на голову капюшонами. Разговор вела в основном старшая девочка. Она сказала, что им нужна помощь, что они потерялись и просят войти, чтобы позвонить родителям. Район у нас не самый благоприятный для прогулок по ночам, тем более детишкам без сопровождения. Он не то чтобы совсем плох в этом отношении, но и лучшим его тоже не назовешь, понимаете?
Малдер кивнул.
– Конечно. В любом случае, судя по описанию, им было еще рановато гулять одним.
– Да. Голос у девочки был… странный.
– В чем это выражалось? – уточнила Скалли.
Мариэла нахмурилась, очевидно подбирая слова, чтобы лучше описать свои впечатления. Одной рукой вцепившись в телефон, пальцем другой она беспокойно водила по краю дырки на джинсах на бедре. Ее ногти были покрашены ярко-голубым лаком.
– В том, как… как она произносила слова – говорила, что они потерялись, что им холодно, хотя на улице не было холодно. Создавалось такое впечатление, что она повторяет заученный текст. Словно она говорила не о себе.
Скалли задумчиво хмыкнула.
– Думаешь, ее подговорили это сделать? У тебя не сложилось впечатление, что ее заставили? Может, какой-то взрослый, прячущийся из виду?
Мариэла провела блестящим ногтем по краю чехла для телефона.
– Думаю… это возможно, но… она не выглядела испуганной. Если бы ее заставили это сделать, разве она бы не испугалась?
– Вероятно, – вставил Малдер. – Или имела место менее угрожающая ситуация. Например, какой-нибудь мошенник попросил своего ребенка сыграть роль приманки.
– Да, возможно. Но они казались довольно… уверенными в себе. Совсем не как нуждающиеся в чем-то дети. Но дело не только в этом. Мама тоже это почувствовала. Она обычно помогает детям – любым детям, понимаете? Она из тех женщин, что опекают любого попадающегося ей на пути ребенка. Она работала школьной медсестрой, когда я была маленькой. И, учитывая, что папа был учителем, вокруг вечно было множество детей. Но той ночью мама не хотела пускать тех детей. Она все посматривала на меня, и мы постоянно переглядывались, потому что чувствовали, что что-то не так. Это как… когда приближается шторм, и все словно бы… замирает. Птицы замолкают, и волосы у вас на руках встают дыбом.
Скалли сглотнула с некоторым трудом. Мариэла была слишком погружена в рассказ, чтобы заметить реакцию своих слушателей на сказанное ею, но от Малдера это не ускользнуло. Он отметил про себя это наблюдение и вновь обратил все свое внимание на их свидетельницу.
– Дети все сильнее настаивали на том, чтобы войти, – продолжила Мариэла. – Мама попросила дать номер их родителей, чтобы позвонить им, но дети все просили впустить их в дом, словно это было самое для них важное. Мама включила свет над крыльцом, и когда дети подняли головы, чтобы спросить, можно ли им воспользоваться уборной, мы смогли рассмотреть их лица. И тогда-то мы и увидели их глаза.
– И как именно они выглядели? – уточнила Скалли.
Мариэла не отрываясь смотрела на Скалли, отвечая на ее вопрос.
– Они были черными. То есть… полностью черными: никаких белков вообще. Никаких зрачков, которые можно выделить на фоне радужной оболочки или типа того. Просто черные и почти… влажные. Как нефть. Я видела детишек-готов с цветными татуировками на глазах или с этими жуткими контактными линзами, от которых глаза кажутся черными, но… тут другое дело. Они выглядели… натуральными.
– Но ведь было темно, – достаточно доброжелательно заметила Скалли.
– Тогда да, но когда они зашли внутрь, мы очень хорошо их разглядели.