– Думаю, ты перебарщиваешь, Малдер. Мне кажется, у нас есть вся необходимая информация, подтверждающая подобный сценарий развития событий.
– Вот как?
– Их отношения были построены на зыбкой почве, и, думается мне, так и остались непрочными. Они разошлись во мнениях еще со времен колледжа, и раздражение только накапливалось с годами.
– Как снежный ком? – Одной свободной рукой, но с впечатляющим мастерством Малдер направил машину на парковочное место у их мотеля. Только потому, что он так ревностно относился к вождению, не означало, что он не был в нем хорош. – Думаешь, у Эда Монро было больше поводов ревновать, чем признала Вера?
– Нет, ничего подобного я не имела в виду.
Малдер вздохнул.
– И что ты тогда имела в виду? – Он взял еще пригоршню семечек и затем убрал пакетик обратно во внутренний карман ее портфеля. Она положила его на колени.
– Только то, что предательство двадцатилетней давности вполне может стать движущей силой для преступления на почве ревности в настоящем, – пояснила она.
– Ладно, но почему сейчас? Если дело не в Черноглазых детях, то что послужило столь мощным катализатором?
Напарники по привычке сделали паузу в обсуждении, пока выбирались из машины и собирали свои вещи.
– Вероятно, все так просто, как сказала Вера Монро, – продолжила Скалли, поспешно шагая в сторону слабой тени, отбрасываемой мотелем. – Разговоры о Черноглазых детях, их возможные новые появления, напомнившие о схожем опыте времен интрижки Веры – все это дало о себе знать после стольких лет.
– И ты считаешь, что этого хватило, чтобы Эд вот так слетел с катушек?
– В сочетании с прочими раздражителями, такими как ведение бизнеса в текущих экономических условиях, приближение среднего возраста, взросление сына и размышления о потенциальных затратах на оплату его обучения в колледже, тогда как он мог бы помогать в семейном деле…
Малдер немного поотстал. На парковке, как всегда, было безлюдно, что давало им возможность вести разговор в неком подобии приватности.
– Ты хочешь сказать, что предрасположенность к насилию была в его характере все эти годы? Что это не было срывом?
– Я хочу сказать, что… иногда, Малдер… – она переместила ремень портфеля с одного плеча на другое, – … проблемы оказываются похороненными, а не решенными. Люди двигаются дальше без того, чтобы принять случившееся. Они думают, что время поможет им забыть, но ничто и никогда не забывается полностью. Боль ослабевает, но открытая рана будет продолжать гноиться под бинтами.
Она услышала, как шаги Малдера позади нее замерли, но продолжила уверенно двигаться к двери номера. Малдер сделал несколько длинных шагов, догнал и обошел ее, отчего она чуть было не врезалась в него.
– Ладно, теперь я потерял нить нашего обсуждения, – сказал Малдер, ловко идя задом наперед и склоняя голову в попытке установить с ней зрительный контакт, которого она тщательно избегала. – Поясни, о чем речь, Скалли.
Она остановилась, потому что он преграждал ей путь к входу в ее номер, и тихо вздохнула, не поднимая взгляда выше пряжки его ремня.
– О Монро, – плоско отозвалась она.
Малдер кивнул.
– Да, речь была о них. А теперь о чем мы говорим?
Скалли вздохнула и переступила с ноги на ногу. Она не планировала это начинать – не планировала этот разговор, да и вообще любой разговор. Она просто хотела поесть, выпить холодного чая, скинуть наконец туфли и оказаться в охлажденном помещении. Если же он сейчас выведет ее на откровенность, она может сказать что-нибудь, что…
– Я просто говорю… что вовсе не защищаю действия Эда Монро – он ведь пытался убить меня, бога ради, – но я просто говорю, что понимаю его чувства.
– Потому что?..
– Потому что некоторые вещи причиняют боль и двадцать лет спустя. В удачные дни они отходят на второй план и почти, почти забываются, но в другие дни они по-прежнему ранят. Так что я могу представить… что мистер Монро…
Малдер кивнул, по-прежнему прожигая ее взглядом, прочно удерживающим ее на месте, как если бы он фактически положил руки ей на плечи, и, черт бы его побрал, почему это не был один из тех дней, когда он демонстрировал полнейшие несообразительность и непонимание? Почему он выбрал этот день, чтобы явить ей проницательную, восприимчивую и чувствительную сторону своей натуры? Черт.
– И в качестве примера из своей жизни… – подначивал он.
– Неважно. Я говорила о ситуации с семейством Монро.
– Сравнивая ее с собственным опытом.
– Малдер… – Она подняла голову и заглянула в его бездонные серые глаза. Эти глаза. Глаза Малдера. Глаза ее Малдера. Глаза ее возлюбленного. Многочисленные НЛО, и заговоры, и засады в машинах, и сырные чипсы, и выстрелы, и не хочу, чтобы ты думала, что тебе нужно что-то от меня скрывать, и крепкое рукопожатие, и смех, и рождественские украшения, и намокшие под дождем улицы, и вечера, проведенные за просмотром кино, и секс на кухонном полу, и…
И вот уже они больше не были на работе. Они были Фоксом и Даной, стоя на залитой солнцем парковке в Нью-Мексико на 25-м году самых сбивающих с толку, прекрасных, страстных и мучительных отношений за всю ее жизнь. «Время не может просто исчезнуть!»
– Ну же, – не отставал Малдер и, сняв раздражающе тяжелый портфель с ее плеча, прислонил его к двери ее номера. Это простое свидетельство того, что он видит ее дискомфорт из-за до сих пор ноющей шеи, едва не заставило ее расплакаться. Она просто чертовски устала… – Ты только что сама сказала, Скалли: хоронить проблемы и притворяться, что их нет, не вариант, потому что это оставляет после себя открытую рану. Но разве не этим мы сейчас и занимаемся? Мы притворяемся, что не стояли тут два дня назад, говоря то, о чем мы больше не говорим – о чем-то действительно важном. Но мы оставили эти проблемы нерешенными. Вот что мы перестали делать, верно? Мы начали заканчивать предложения и разговоры, не исключая из них то, что причиняет боль. Или то, в чем мы не уверены. Как связь с огнями в небе или то, кем могли быть Черноглазые дети на парковке. Вот как мы какое-то время поступали. Так… ты и вправду хочешь вернуться назад? Потому что, похоже, именно это мы и делаем.
Скалли смотрела на него, дыша поверхностно и прерывисто в попытке найти какую-нибудь точку опоры, когда переполнявшие ее эмоции грозили захлестнуть ее.
– То, что все еще ранит двадцать лет спустя… например… – Малдер наклонился вперед, побуждая ее закончить предложение.
– Например, Диана Фоули. – Слова сорвались с ее губ прежде, чем она произнесла их у себя в голове.
Первой реакцией Малдера на это заявление был смех, и хотя он быстро замаскировал его кашлем, для нее это все равно походило на удар под дых. Даже зная, что это вызвано скорее потрясением от неожиданности, чем насмешкой, она ощутила боль.
– Диана Фоули? Что… Скалли, откуда это, черт возьми, вообще взялось? Что насчет Дианы Фоули?
– Забудь об этом. – Она развернулась в сторону своего номера и сунула руку в карман за ключ-картой, но два длинных пальца на ее запястье помешали ей закончить начатое.
– Не могла бы ты остановиться? – сказал он, и услышанные ею за его раздражением бесконечная усталость и нескрываемая ранимость заставили ее смягчиться и пойти у него на поводу. – Поговори со мной, – прошептал он и отпустил ее руку.
Скалли вновь повернулась к нему лицом, удерживая его взгляд, и сделала несколько глубоких вдохов.
– Я понимаю, каково это… когда самый важный для тебя человек… который, как тебе казалось, испытывает к тебе по крайней мере примерно те же самые чувства… внезапно стремится сменить напарника, – медленно, с расстановкой произнесла она.
– Что?
– Я понимаю, что это потрясает до глубины души… и требуется много времени… чтобы вновь почувствовать себя уверенно.
Малдер покачал головой, взглядом прося ее о пояснении. Она видела, что он порывался дотронуться до нее (и какая-то предательская сторона ее натуры тоже отчаянно этого хотела), но знала, что он пытался предоставить ей ее личное пространство. И правильно делал: она нуждалась в нем, если собиралась продолжать этот разговор.