Джарвис сидел, облокотившись на край рабочего стола и сложив руки на груди. Он был крупным мужчиной, почти одного роста с Малдером, но более мускулистым – совсем не похожим на стереотипного специалиста по тонкой работе, требующей деликатного подхода. Но доказательства обратного блестели повсюду вокруг него. Он был одет в поношенные и заляпанные краской джинсы, свободную рубашку, вид которой напомнил Скалли о практикующих йогу хиппи, и носил на носу очки в тонкой металлической оправе, которые постоянно соскальзывали, делая необходимость их постоянного поправления неотъемлемой частью его движений и характера. Учитель воскресной школы, в которую Скалли ходила в детстве, носил похожие.
– Я ценю то, что вы пришли, – сказал Джарвис. – Уверен, вы понимаете, почему я не сразу вышел с вами на контакт. Я достаточно давно слежу за вашей работой, чтобы понимать, что вы прекрасно осведомлены о таящихся вокруг опасностях.
Малдер кивнул, и Скалли покосилась на него, пытаясь понять, насколько искренне он соглашается с их информатором, и не является ли это игрой на публику, призванной подпитать его паранойю и заслужить доверие.
– Конечно, мистер Тартен, – подтвердил Малдер. – Я ценю то, что вы подвергаете себя этим опасностям ради нас.
Мужчина отрывисто кивнул, поведясь на подтверждение Малдера, что его естественная паранойя имеет под собой основания, и Скалли, как всегда, восхитилась способностью напарника вызывать людей на откровенность. У нее это получалось куда хуже, так как ей не хватало терпения и выдержки, и она это понимала. Она могла создать контакт со свидетелями, которым верила, убедить их в своем доверии, преодолеть их защиту. Но сокрытие своего скептицизма ради песчинок информации в море заблуждений никогда не было ее сильной стороной.
– Ваш сын дал понять, что нам стоит поговорить с Эдом Монро, – сказал Малдер. – Мы нанесли мистеру Монро визит, но, должен признать, он был не слишком расположен с нами общаться.
Джарвис усмехнулся.
– Это было до или после того, как он поехал крышей и попытался застрелить своих родных?
– Так вы об этом слышали?
Джарвис пожал плечами.
– Слухами земля полнится.
– У вас были основания ожидать чего-то подобного со стороны мистера Монро?
– Я не слишком хорошо его знал, чтобы делать подобные заключения. Мы все, если копнуть поглубже, не совсем нормальны. Трудно сказать, что может послужить спусковым крючком. – Это был вполне разумный ответ, но даже Скалли уловила в нем какой-то скрытый подтекст. Джарвис о чем-то умалчивал.
Малдер явно тоже это понял, но решил не зацикливаться на этом, вернувшись к теме, обсуждать которую Джарвису было, по-видимому, куда удобнее.
– Вы в курсе утверждения мистера Монро о том, что Веру Монро похищали пришельцы?
Джарвис кивнул, словно вопрос был таким же тривиальным, как «Вы в курсе, что Вера Монро входит в местный родительский комитет?»
– Да, я об этом знал.
– Вы верите ей?
– Да, верю. В этом есть смысл.
– И в чем он заключается?
– Вера жила в Вердаде большую часть своей жизни. Здесь процент похищенных выше, чем где-нибудь еще. В стране есть определенные… места… повышенной активности. Или во всем мире, вообще-то. И южный Нью-Мексико является как раз такой «горячей точкой».
– И как, по-вашему, почему? – уточнил Малдер.
– Не могу сказать наверняка. – Джарвис снова поправил съехавшие очки. – Тут вокруг обделывается много секретных военных делишек. Может, пришельцев забавляет наблюдение за нашими жалкими инновациями. Может, они работают с нами, подпитывая нас технологиями, когда мы к ним готовы. Кто знает? Мы можем только догадываться, каковы их намерения, собрав те немногие крупицы информации, которые они скармливают нам. Селекционная программа – единственное, о чем мы можем получить хоть какое-то понятие, и то только потому, что мы им для этого нужны. И, по какой-то причине, их технологии стирания памяти неидеальны: либо как результат пробелов в их способностях, либо по их осознанному выбору – не знаю.
Скалли стояла позади Малдера, по-прежнему внимательно изучая Джарвиса. Говоря, он время от времени бросал на нее взгляд, и она напрягалась, как всегда, когда в разговоре поднимались эти темы. Как будто бы люди могли прочесть ее мысли. Как будто бы они могли каким-то образом узнать о чипе в ее шее, ребенке, которого она выносила, давнем воспоминании о свете… и боли.
– Что вы имеете в виду, говоря, что мы нужны им для селекционной программы? Расскажите поподробнее, – попросил Малдер.
– Уверен, вы и сами все прекрасно знаете, – ответил Джарвис.
Малдер кивнул и чуть наклонился вперед.
– Я слышал теории. Огромное количество теорий. Но обычно в них говорится о том, что наше правительство руководит этой программой, надеясь выработать у подопытных определенный иммунитет и защитить часть человечества от колонизации или истребления. Не о пришельцах, пытающихся создать гибрид для своих собственных целей. Так расскажите мне вашу версию.
– Верно, нам неизвестны их мотивы. Делают ли они это для самих себя или как часть сделки с нашим правительством – чего-то, что они предлагают человечеству. В любом случае, они командуют парадом, выращивая гибридов. По крайней мере, тех, которых они не внедряют в человеческую среду. Но проект был закрыт уже довольно давно.
Конспирологические теории этого человека оказались куда более изобретательными, чем многие другие. Скалли вдруг представила себе оживленный разговор Джарвиса Тартена и Макса Фенига. Макс был бы сейчас старше Джарвиса. Сравнение этих двух мужчин каким-то странным образом вызвало у нее симпатию к Джарвису.
– Объясните мне, какое это имеет отношение к Гарсиа и появлениям Черноглазых детей, – попросил Малдер.
Джарвис перевел взгляд с одного агента на другого с таким видом, словно это было чем-то само собой разумеющимся, и он, вероятно, начал подозревать их в недостатке сообразительности.
– Они гибриды. Дети – гибриды. Они приходят учиться.
– Учиться чему? – спросила Скалли, внеся свою лепту в допрос.
– Эмпатии. Любви. Тому, как растить человеческих детей и сохранять им жизнь. Так же, как они делали на кораблях, заставляя нас обучать тех, кто о них заботился, когда дети были младенцами. Но теперь они повзрослели и учатся сами.
– Откуда вы знаете, что они делают на своих «кораблях»? – спросила Скалли. – Откуда у вас эта информация?
Джарвис расправил руки и поерзал на месте.
– От похищенных, откуда же еще? Как я и сказал, стирание памяти неидеально. Большинство из них рано или поздно что-то вспоминают. Вы же опрашивали носителей подобного опыта. Некоторые из них помнят многое: женщины, у которых изъяли все яйцеклетки, которых использовали для разведения… они возвращают их обратно, когда дети рождаются. Они заставляют их показать тем, кто заботится о детях, что им нужно, как их держать, как выказывать привязанность и внимание, которые им нужны для дальнейшего выживания. – Скалли сдержала порыв сказать: «Да, я видела этот фильм с Ричардом Кренной», потому что хотела, чтобы Джарвис продолжил свой рассказ. И потому… что где-то внутри нее что-то похожее на воспоминание яростно боролось с ее упрямым скептицизмом, и ее кожа снова начала чесаться. – Очевидно, их детям это не нужно, – продолжил Джарвис. – Мне тошно при мысли о том, каково было первым поколениям гибридов, прежде чем они это поняли.
Скалли на мгновение закрыла глаза.
– Я все равно не вполне понимаю, что, по-вашему, происходит с Черноглазыми детьми, – сказал Малдер.
Джарвис начал говорить медленнее, словно Малдер был немного туповат.
– Они выросшие гибриды. И теперь их посылают сюда, чтобы помочь им больше узнать об отношениях родителей и детей. Вот почему они взывают к сочувствию людей, проверяют, получится ли у них убедить кого-нибудь впустить их внутрь. Люди же говорили вам, что дети утверждали, будто на улице холодно? Или что они потерялись или поранились? Одни в темноте в поисках своих мам? Если это не спланированное изучение родительского отклика, тогда я не знаю, что это.