Вид радостно булькающих, источавших дивный аромат котлов всегда вызывал в ней благоговение. А теперь жадные янки запускали в них немытые руки; они ели, как свиньи, жир капал на прежде чистый, как стеклышко, пол. Они перетряхнули все коробки и банки, рассыпали драгоценные специи.
И все-таки Лила чувствовала себя вторгшейся в святая святых. Когда Бесс варила патоку, медленно, со знанием дела помешивая темную массу, с восторгом наблюдая, как она густеет, Лиле казалось, что негритянка готовит ту самую глину, из какой Господь вылепил их черные тела!
С приходом янки все изменилось. Поразительно, как быстро гордый, богатый дом превратился в обшарпанный, неухоженный вертеп с облупившимися потолками, выбитыми стеклами и потрескавшимися стенами!
Когда чьи-то грубые руки схватили Лилу, она лишилась дыхания. Она увлеклась, вспоминая прошлую жизнь, и позабыла об осторожности, забыла то, что говорила ей мать. Янки — гиены, с ними надо быть начеку.
В это время Сара, решившая дать отдых Нэнси, сидела возле постели майора Эванса. Она чувствовала, как на дне души шевелится что-то темное. Она могла чего-то не любить, но не умела ненавидеть. Однако сейчас ей хотелось взять у Айрин револьвер и стрелять вслед солдатам до тех пор, пока последний из них не упадет посреди хлопкового поля!
Янки оставили им немного продуктов; лошадей, домашнюю скотину и птицу забрали. Что не унесли, то испортили: казалось, безнаказанные разрушения доставляют им особую радость. Подобно жестоким, невоспитанным детям, они крушили и громили все вокруг.
Сара с удовольствием задушила бы и лежащего перед ней человека, если б его жизнь не являлась, хотя и не слишком надежным, залогом их безопасности.
Между тем майор неожиданно открыл светлые, прозрачные, как летнее небо, глаза и промолвил:
— Это вы, мисс? Боюсь, мои дни сочтены, потому хочу продиктовать вам письмо, которое прошу отослать моему отцу.
— Вам известно о том, что ваши люди уехали? — жестко спросила она.
— Да. — Он опустил ресницы. Его лицо было бесцветным, как лицо застиранной тряпичной куклы. — Я их отпустил. Они рвутся вперед, им незачем ждать моей смерти.
— Надеюсь, они встретят на этом пути именно то, что заслуживают.
Сара взяла бумагу. Она не испытывала ни капли сострадания к тающему на глазах человеку, но ей было любопытно, что же он продиктует.
К ее удивлению, он произнес почти такие же слова, какие нашла бы она, обращаясь к своим родителям. Он говорил не о жестокой войне, а о прекрасном прошлом, вспоминал родной Нью-Йорк, рассуждал о мире, который распался у него на глазах. Его речь была правильна, выражения — поэтичны и красочны.
— Как подписать письмо? — сухо спросила Сара, когда майор умолк.
— «Ваш любящий сын Тони». И еще… когда я умру, срежьте прядь моих волос и положите в конверт, если… не побрезгуете.
— Почему вы решили, что умрете?
— Мне не становится лучше. Эта погода, холод и сырость… Я всегда считал себя крепким, но, видно, эти края мстят мне за то, что вторгся в них без приглашения.
— Янки… то есть ваши люди еще могут явиться сюда?
— Вполне возможно. Армия растянулась на многие мили.
— Тогда для нас выгодней, чтоб вы жили, ибо тогда солдаты не растащат продукты и сохранят нам жизнь. А еще — не сожгут дом, — в ее словах, в ее тоне был нескрываемый, больше того — показной расчет.
Тони Эванс молчал, и Сара спросила:
— Почему вы вступили в армию? Если я не ошиблась, вы не из бедной семьи? Вполне могли бы откупиться и не идти на войну!
— Вы не ошиблись. Мой отец — состоятельный человек. Я решил участвовать в войне, потому что любил свою родину, не желал ее раскола и хотел сохранить правление, которое казалось мне самым лучшим в мире. Я свято верил в слова Декларации независимости, что висит на стене Капитолия в Вашингтоне, слова о том, что все люди рождаются равными и свободными. Я не подозревал, что в мире столько несправедливости, что война так бесчеловечна и безрассудна.
— Похоже, никто из вас толком не знает, за что воюет, — презрительно произнесла Сара, и майор ответил:
— К сожалению, вы правы.
Пока они разговаривали, материнское сердце Нэнси почувствовало неладное. Она выбежала со двора в тот миг, когда солдаты перекинули ее дочь через седло. Лила была спелената, как кукла, а ее рот заткнут тряпкой.
Когда негритянка бросилась к солдатам, раскинув руки, как черные крылья, один из мужчин произнес вполголоса: