Он ни на что не надеялся, но случилось чудо: от него отступили, и он понял, что ему не придется прыгать. Как ни были озлоблены эти люди, они не стали трогать того, кто находился на грани такого отчаяния, что утратил страх смерти.
— Ты совершил преступление? — спокойно произнес кто-то.
— Нет. Я всего лишь мечтал очутиться там, где смогу забыть о кошмарах рабства!
— И ради этого рисковать своей жизнью?
— Вам меня не понять, — выдавил Алан, — вы свободные люди.
Человек расхохотался.
— Глупые негры! Бежать от жратвы и работы! Я бы с радостью продался в рабство, лишь бы мне дали в руки мотыгу и сунули под нос миску с едой!
— Оставьте его! — раздраженно произнес другой. — В чем-то доля цветных похожа на нашу. «Америка для американцев», но не для нас и не для них!
Больше никто ничего не сказал. Алан опустился на солому рядом с грубоватыми небритыми людьми в потертых куртках, штанах с продранными коленями, в картузах, надвинутых на лоб так, чтобы скрыть жесткий блеск в запавших глазах.
Постепенно он расслабился, задремал, и ему чудилось, будто он уезжает все дальше от неволи и смерти, что впереди его ждет новая жизнь, в которой будет все, о чем он мечтал.
Алан проснулся от того, что его бесцеремонно трясли за плечо.
— Эй, парень! Сюда идет проверка, сейчас они в соседнем вагоне.
Алан не стад уточнять, кто это — кондуктор или патруль. Главное, поезд еще не пересек границу северных штатов, и ему могло не поздоровиться.
— Значит, — сказал он, — все же придется прыгать.
Поезд медленно скользил мимо каких-то полей, вдоль рельсов тянулись овраги.
— Погоди, — остановил его сосед, — похоже, сейчас будет станция.
Он оказался прав: вскоре состав дернулся и остановился. Алан осторожно выглянул наружу. Он увидел кучку каких-то строений, но людей не было видно.
Он собирался спуститься вниз, когда сосед сказал:
— Не беги. Тебя могут заметить. Встань у стенки вагона и подожди. Потом залезешь обратно.
Алан спрыгнул на землю, успев бросить взгляд на пассажиров: они незаметно, но зорко следили за ним. Они смотрели так, будто у него на лбу было отпечатано клеймо, словно он пытался залезть в чуждое тело и жить не своей жизнью. У этих людей было одно лицо на всех, и это лицо выражало скрытую враждебность. Они не трогали его, пока он не причинял им беспокойства, но сейчас могли выдать.
Алан прислонился к стенке вагона. Он был готов броситься сломя голову через поля и все же не двигался. В его зрачках отражался тусклый утренний свет, а на лице было выражение узника, смотрящего на мир сквозь решетку темницы.
Ощущение близости свободы ушло, его терзали нерешительность и страх. Прошли долгие минуты, и он услышал:
— Они ушли. Давай полезай в вагон!
Алан сошел с поезда перед пересечением узкоколейки с крупной железнодорожной магистралью. Он не стал благодарить случайных попутчиков словами, лишь коротко поклонился, а они, в свою очередь, не стали желать ему удачи, ибо мало кто из них в нее верил.
Он долго шел по полям, стараясь держаться близ оврагов, в которых в случае опасности надеялся схорониться. Стояла пасмурная погода: над головой проносились косматые черные облака. Алана терзал голод; к счастью, на пути то и дело попадались ручьи, и он хотя бы не страдал от жажды.
На полях выжигали остатки жнивья, и он видел белесый дым, но ни разу не встретил людей. Он не был уверен в том, что движется в правильном направлении, и его мучило предчувствие неотвратимой беды. Случайный каприз судьбы — и все пойдет прахом! Конечно, вдали от прежнего места обитания он мог молчать, откуда сбежал, но в этом случае его могли и убить…
Как ни странно, его задержали не днем, а ночью, когда он, обессиленный дневным переходом, спал под черным небом с мертвенно-бледной дырой луны.
Неизвестные пнули Алана, а когда он открыл глаза и попытался вскочить, навалились на него, прижимая к земле.
— Чей ты? Откуда сбежал?
— Я свободный! — выкрикнул Алан.
— Врет! Сразу видно, что беглый!
Они не стали медлить и ударили его камнем, острый угол которого рассек кожу на лбу: по лицу Алана заструилась липкая кровь.
— Разведем костер и подпалим его — сразу расскажет правду!
— Не надо, — остановил кто-то, — он светлокожий; небось, дорогой раб. Если попортим ему шкуру, можем не получить награды.
Ему связали руки и заставили идти по дороге. Это были всего лишь юнцы из ближайшей деревни, но их было шестеро, а Алан слишком измучился и устал.
Каждый шаг давался ему с трудом. Его переполняла боль, но не физическая, а то, что зовется болью унижения. Это была, пожалуй, единственная боль на свете, которую он не мог вынести.