Я провернула ключ в замке, отворила дверь тише шепота и, понурив голову, скользнула в гостиную. Мой взгляд невольно зацепился за хищный блеск бутылок «Джек Дэниелс», уродующих кофейный столик. Я зажмурилась, отчаянно пытаясь наложить поверх этой картины другую: столик, каким он был когда-то, до того, как катастрофа разнесла вдребезги нечто большее, чем просто металл и стекло.
Свежие цветы, быть может, в хрустальной вазе. Россыпь журналов «Хорошая жизнь», их глянцевые обложки обещали ту жизнь, которой мы больше не знали.
Моя ошибка была в том, что я замешкалась, затерявшись в этом мимолетном видении.
Отцовские руки. Они должны быть святилищем, самой надежной гаванью в мире ребенка. А не предвестником первобытного ужаса.
Едкая вонь перегара ударила в ноздри за мгновение до того, как его ладонь, словно тиски, вцепилась в ворот моей рубашки сзади. Он рванул меня на себя, будто я была объята пламенем; ткань сдавила горло, воруя драгоценный воздух.
«Я… я… п-прости», – выдавила я, с трудом проталкивая слова сквозь волну внезапного, леденящего ужаса. Он резко отпустил, толкнув меня. Мое предательское колено подогнулось, и я рухнула, больно ударившись бедром о край кофейного столика.
Мои глаза, расширенные от шока, поймали янтарный отблеск бутылки «Джек Дэниелс», которая качнулась, накренилась и с тошнотворным звоном рухнула на паркет, разлетаясь на осколки.
Ледяной ужас сковал меня, сердце провалилось в бездну, когда темная, вязкая жидкость растеклась по полированному дереву, пятно, зловеще отражающее то, что легло на наши жизни.
Металлический лязг расстегиваемой пряжки ремня полоснул по нервам, и ледяной змей ужаса сжался внутри; зрение затуманилось, слезы обожгли глаза, прежде чем успели упасть.
«Смотри на меня». Звук, резкий щелчок, с которым он снова застегнул кожаный ремень, подчеркнул его приказ. Я с трудом подняла взгляд, безмолвная, горячая молитва благодарности сорвалась с моих губ, когда непосредственная угроза отступила.
«Ты отняла его у нас», – его слова, густые от выпивки и обвинения, сочились ядом. Я до крови прикусила губу, тщетно пытаясь сдержать душераздирающее рыдание, когтями рвущееся из груди.
«Я знаю», – сдавленный шепот. «Знаю, что отняла». Словно эти слова не были уже выжжены в моей душе раскаленным клеймом.
«Ты была последним лицом, которое он видел». Его голос, хриплое эхо моих сокровенных кошмаров, продолжал свою безжалостную пытку. «Тот, кто сделал это с ним… это было последнее, что он видел». Слезы теперь струились безудержно, каждая – новой волной отчаяния. Пустота в груди, знакомая бездна, разверзалась все глубже с каждым его словом – словами, которые были лишь отголосками обвинений, что я сама бросала себе в лицо в непроглядной тьме.
«Иди наверх». Его голос, лишенный всякого тепла, обернулся леденящей угрозой. Его пальцы, словно железные обручи, сомкнулись на моей руке, волоча меня к лестнице.
Дикая, удушающая паника сдавила грудь, когда он протащил меня мимо спасительного порога моей комнаты. Он остановился, нависая грозной тенью, перед дверью Джейка.
«Пожалуйста, папочка», – взмолилась я, рыдание наконец вырвалось, рваное, отчаянное. «Пожалуйста, не надо».
Он рывком распахнул дверь, открывая комнату, в которую я не осмеливалась войти со дня аварии. Зрелище, внезапный напор воспоминаний, вырвали из меня новый шквал слез, когда он силой втолкнул меня за порог.
«Это из-за тебя его здесь нет», – прошипел он, его горячее, пропитанное виски дыхание ядовитым шепотом обожгло ухо.
«Пожалуйста, выпусти меня», – выдавила я, борясь с его непреклонной хваткой. Давление, боль, были лишь тупым аккомпанементом агонии, разрывающей мое сердце.
«Подумай о том, что ты натворила». Он толкнул меня, сильно, так что я пошатнулась и едва не растянулась на гладком паркете.
«Ты разрушила эту семью. Надеюсь, ты это осознаешь». Эти слова стали последним, сокрушительным ударом, прежде чем дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор, окончательный и бесповоротный, и новый приступ ужаса сдавил легкие.
Я вскочила, бросившись к ручке, отчаянно, бессмысленно дергая ее. Заперто.
Приливная волна вины, необъятная и всепоглощающая, наконец, обрушилась на меня. Я рухнула на пол, жалкая груда разбитой скорби, слезы теперь текли, словно стремясь иссушить меня до дна. Это, это истязание, было жестокостью неизмеримо более глубокой, более ранящей, чем любой физический удар, который мог бы нанести мой отец. Гораздо, гораздо хуже.