Прижавшись спиной к неподатливой древесине двери, я медленно, нерешительно откинула завесу волос и позволила взгляду обежать комнату.
Это было святилище, нетронутое, застывшее во времени. Таким же оно было в тот день, когда я видела его в последний раз.
Только теперь все пронизывала тишина, тишина столь глубокая, столь обремененная болью, что она висела в воздухе, как саван, и оглушительно кричала в моих ушах.
Трофеи тускло поблескивали, спортивные награды отсвечивали, майки висели, словно безмолвные часовые – все смотрело на меня, обвиняя. Каждый предмет – немой укор, свидетельство яркой, одаренной жизни, которую прожил мой брат.
И я погасила этот свет.
Он блистал, сиял звездой во всем, к чему прикасался.
Любимый всеми.
Поступающий в колледж, спортивная стипендия, его страсть… и я все это украла.
Боже, это должна была быть я. Почему ты не забрал меня вместо него?
Слабый шорох у двери, щелчок поворачивающейся ручки вырвали меня из тревожного забытья. Дыхание застряло в горле, сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. Я резко села, и волна ледяного ужаса окатила меня — неужели это он? Вернулся, чтобы подвергнуть новым истязаниям, чему-то еще более жестокому, чем эта ночь, проведенная в призрачной комнате моего брата?
Дверь со скрипом отворилась, и в тусклом свете коридора вырисовался силуэт. Моя мать. В своей знакомой рабочей униформе.
Она была трезва.
Судорожный вздох облегчения вырвался у меня, напряжение на мгновение ослабило свою мертвую хватку, хотя слезы все еще жгли глаза.
«Азалия, ох, милая», – ее голос, хриплый от беспокойства, донесся до меня. Я вознесла еще одну безмолвную молитву благодарности – это была она, трезвая, не он.
Она опустилась на пол рядом со мной, ее руки заключили меня в редкое, отчаянное объятие. Я уткнулась лицом ей в плечо, ее запах – чистый, не запятнанный алкоголем – стал хрупким якорем в бушующем море. Ее ладонь успокаивающе скользила по моей спине.
«Что случилось?» – тихо спросила она, отстраняясь ровно настолько, чтобы убрать выбившуюся светлую прядь с моего влажного лица.
«Он запер меня здесь», – пробормотала я, снова пряча лицо в спасительном укрытии ее плеча.
«Какого черта вы двое здесь делаете? Я думал, мы все договорились сюда не входить».
Его голос. Трезвый. Он полоснул по тишине, и новый укол острого страха пронзил меня, сердце забилось в бешеном, паническом ритме. Я не слышала его трезвым целую вечность, как мне казалось. Этот звук, ясный и четкий, лишенный привычной пьяной гнусавости, был чем-то чужеродным. Тревожащим. Обычно, к тому времени, как я видела их утром, я давно уже исчезала, сбегала в святилище книжного магазина. Было сущим чудом, что они все еще умудрялись сохранять свои рабочие места; хотя ряды пузырьков с таблетками в нижнем шкафчике, вероятно, играли не последнюю роль в маскировке постоянных похмелий.
«Джек, какого дьявола?» – Голос матери, резкий, с незнакомой доселе злостью, застал меня врасплох.
Я всегда таила в себе подспудный ужас перед встречей с ними трезвыми, боясь, что реальность окажется еще страшнее: те же монстры, только с прояснившимся взором. Может быть, только может быть, моя мать не была такой.
«Что?» – рявкнул он. Мать отстранилась от меня, поворачиваясь к нему. Его взгляд, острый и пугающе ясный, впился в меня. Я же не отрывала глаз от половиц, не в силах выдержать это безмолвное судилище.
«Ты запер ее здесь», – отчитала она его суровым тоном. Он упрямо молчал.
«Не припоминаю», – это все, что он смог выдавить, голос его был плоским, безжизненным.
Искорка неповиновения, удивившая даже меня саму, вспыхнула внутри. «Может, потому что ты был пьян», – услышала я собственный голос, тихий, но отчетливый.
«Прошу прощения?» – его глаза опасно сузились, в них мелькнула знакомая угроза, от которой по спине пробежал холодок.
«Ты затащил меня сюда, – слеза скатилась, обжигая щеку. – Ты запер меня здесь. Ты оставил меня здесь».
«Азалия, у тебя галлюцинации. Я этого не делал», – заявил он, в его голосе не было и тени эмоций. Ни капли сочувствия к ночи, которую я провела в комнате своего мертвого брата. Ничего в его глазах, кроме холодного, отстраненного пренебрежения. Галлюцинации. Слово эхом отозвалось в пустоте.
«Хорошо, Азалия, думаю, смерть Джейка сейчас слишком сильно на тебя давит», – пробормотала мать, ее рука снова легла мне на спину, хотя ее прикосновение теперь казалось не столько утешением, сколько попыткой утихомирить.
Я переводила взгляд с одного на другого, и пропасть между нами разверзалась все шире. Казалось, еще один осколок моего и без того разбитого сердца откололся, камнем рухнув в какую-то бездонную тьму внутри меня.
Слепо я протиснулась мимо них, сквозь воздух, тяжелый от их невысказанных обвинений и моих непролитых слез, и бежала в свою комнату.